Я демоном в Winslow жил

Эммануэль Каррер в своей книге «Лимонов» воображает, какой, должно быть, оглушительный эффект произвёл Нью-Йорк на впервые там оказавшихся писателя и его супругу Елену. Они, скорее всего, не видели американских фильмов и ничего не знали про город, в который приехали, полагает автор. Как те эмигранты начала XX века, заворожённо наблюдавшие, как из тумана на них выплывает статуя Свободы, и после выгружавшиеся на острове Эллис. Эдуард Лимонов с молодости был чужд восторгу простофили — и нигде не говорил, что Нью-Йорк его потряс. Писатель воспринимал город, как подобает человеку его профессии: как жуткое и сказочное, ирреальное, чуждое пространство, обладающее злой волей, — и, если ему поддашься, оно погубит.

Так едва и не случилось. Лимонов с женой прибыли в Нью-Йорк в феврале 1975 года, спустя год Елена сделает супругу подарок: бросит в день его рождения. «Время обнажённого сердца! Странного, жгучего, как алкоголь, воздуха, монстров, рычащих вокруг, поголовного заговора природы против меня, огнедышащего неба и развёрстой, трепетно ждущей меня земли», — вспоминал Лимонов о том периоде. Заурядную вроде бы историю писатель наделил нечеловеческим каким-то масштабом трагизма — из неё родится «Это я, Эдичка». Позднее он будет называть книгу своими «Страданиями юного Вертера». Её Лимонов писал, придвинув к кровати уродливый столик, в комнате номер 1611 нью-йоркского отеля «Винслоу», где в дешёвых тесных номерах ютились человеческие отбросы, люди дна, среди которых русские эмигранты занимали отдельное место.

Лимонов выглядел чужим в этой среде — модничал, носил белый костюм, гулял в одиночестве, но соотечественники неуклонно узнавали в нём своего: «Они меня настигали, затрагивали, ловили в элевейторе, кричали „привет!“ у входа. Я не хотел делить их общую, как здесь говорят, misery, но сами физиономии их, даже издалека, портили мне настроение».

В главе «Отель „Винслоу“ и его обитатели» он описывает некоторых подобных бедолаг. Вот старый советский журналист «дядя Саша», который всю жизнь писал безобидные тексты «о море», и возникшее на склоне лет желание наконец повидать свет прибило его к берегам Нью-Йорка, где в тесной комнатушке все поверхности покрыты объедками, мусором, «сплошным слоем, как галька на морском берегу», как будто он живёт вместе с собакой, но только без собаки.

Вот другой земляк, живущий в «Винслоу», — склочный и экспансивный журналист по имени Давид Левин, погибает от тоски и плохого здоровья, сочиняет драму «Адам и Ева», которую «стыдливо читает» гостю вслух. Лимонов не в восторге от таких экзерсисов: «Не мог же я сказать ему, что его „Адам и Ева“ — это не литературная форма, а форма ******* [обалдения] от западной жизни, в которую он, как и все мы, вступил по приезде сюда. Он ещё хорошо держится, другие сходят с ума».

«Винслоу» был построен в 1922 году в самом сердце района Манхэттен, на пересечении Мэдисон-авеню с 55-й улицей, вблизи Централ-парка. Снимать номера в нём сперва было позволено только мужчинам, но вскоре запрет сняли. Здание спроектировал архитектор по имени Артур Лумис Хармон, по проекту которого построили гостиницу «Шелтон» на Лексингтон-авеню. В 1982 году «Винслоу» обновили и сдали под офисы. «Будучи в Нью-Йорке последний раз в 1990 году, я пришёл поклониться обители моих стонов, печалей, на место моей „иллюминации и второго рождения“. О чудо, они сохранили даже три балкончика гостиницы „Винслоу“, и мой средний в том числе. Не знаю, что там с внутренностями, вряд ли жива моя крошечная клетка, но пространство есть», — вспоминал Лимонов в «Книге мёртвых».

В Нью-Йорке полно отелей с историей. Два главных, пожалуй: «Челси», который в 1960-е был пристанищем маргиналов, авантюристов и богемы (его воспели The Velvet Underground, Энди Уорхол и Леонард Коэн), а также грандиозная, фешенебельная «Плаза», где происходит действие седьмой главы «Великого Гэтсби». Там же Трумен Капоте закатил свою знаменитую светскую вечеринку Black & White, в ходе которой богачи наряжались квадроберами.

Совершая регулярные, изнурительные прогулки по Манхэттену, Лимонов не мог не чувствовать трепетавшее в воздухе эхо этих незаурядных сюжетов. «Признаюсь, я люблю жить в умирающих городах. Я жил в Нью-Йорке в период его городской депрессии, в 1975–1980 годах, и там было восхитительно жить», — вспоминал Лимонов в тексте «В дебрях старых столиц...».

Однажды он увидел перед собой живого Трумена Капоте. Американский классик пришёл в восторг от «Эдички», частичный перевод которого как-то попался ему в руки. Узнав об этом, Лимонов достал телефон Капоте и набирал ежедневно в течение месяца, а когда наконец дозвонился, уговорил на встречу в ресторане под предлогом скорого отбытия в Париж. «Вы пока не представляете себе, что писателя преследуют его книги. Такая книга, как ваша, будет преследовать вас до конца ваших дней. Вы ещё не понимаете, что вы написали», — напутствовал писателя великий современник.

Книга Лимонова вошла в историю русской литературы по меньшей мере одним из самых гипнотических зачинов: «Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню, там где её пересекает 55-я улица, не поленитесь, задерите голову и взгляните вверх — на немытые окна чёрного здания отеля „Винслоу“. Там, на последнем, 16-м этаже, на среднем, одном из трёх балконов гостиницы сижу полуголый я. Обычно я ем щи и одновременно меня обжигает солнце, до которого я большой охотник».

Трудно сказать, в чём тут магия: в притягательности для неискушённого позднесоветского читателя нью-йоркской топонимики или в особенной для русской литературы дерзости. «Москва — Петушки» уже были написаны, но Лимонов впервые предъявил фигуру ренегата не в образе сентиментального бродяги.

«Это я, Эдичка» он писал в период с июля по октябрь 1976 года — и одновременно продолжал жить жизнью своего героя. Лимонов платил за комнату в отеле чуть больше 100 долларов из пособия по безработице в 280 долларов. Окна выходили на Мэдисон-авеню, напротив возвышался огромный небоскрёб офисного здания, служащие которого регулярно наблюдали, как голый человек на балконе последнего этажа дома напротив готовит «в огромной кастрюле на электрической плитке что-то варварское, испускающее дым».

Лимонов и сам с удовольствием обозревал окрестности со своего маленького балкончика. Однажды он увидел, как в расположенный рядом дорогой отель «Сант-Реджис Шератон» входит Сальвадор Дали: «Около полуночи он обычно возвращался в накидке с Галой и шофёром, оставив машину в подземном паркинге на 55-й, в „Сант-Реджис“, пешком». Впоследствии он изучил периодичность появления Дали у дверей отеля — и за бутылку водки водил русских эмигрантов посмотреть на большого художника.

Лимонов вскоре перебрался в другой отель, а затем — в особняк американского мультимиллионера Питера Спрэга, у которого работал мажордомом, откуда переместился в Париж. Он продолжал идти по начатому в «Винслоу» пути писателя. Слава первого романа действительно преследовала Эдуарда долго, поэтому при жизни Лимонов отказывался переиздавать эту книгу. Не мог он отвязаться и от воспоминаний о своей молодости в Нью-Йорке, к которым возвращался в поэзии. Этот опыт сформировал Лимонова как самого бесповоротно иностранного из русских писателей — этот отстранённый взгляд туриста автор, чей первый сборник стихов гордо назывался «Русское», сохранит до последних дней.

Этот текст вышел в печатном «Номере». Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.