Бардо

Зима была тёплой, а весной выпал снег.

В мае мы с тобой сидели в этом отеле, и ты гладил меня по руке. Мы справимся, всё будет хорошо, говорил ты. Сестра прислала сообщение, что папе срочно нужна операция, сколько ты сможешь найти денег.

У меня было мало денег и теперь мало желания продолжать эту поездку.

Но я старалась.

Ты листал фотографии, которые нам прислали друзья из Москвы. На одной окно было в белых размытых пятнах. Это снег, сказал ты. Я нагнулась, чтобы посмотреть, ты увеличил фотографию пальцами. На траве, на деревьях, на заборе лежал снег.

В апреле земля зацвела.

Пришла моя аллергия. Нужно было уезжать.
Мы полетели к морю. Два дня в Стамбуле и местный лоукостер на юг.

В Стамбуле мы долго искали наш хостел, ходили по центру, ничего не видя.
Стояла восточная ночь.
Я волокла чемодан по брусчатке, колёсики отбивали ритм. Поворот, в гору, снова поворот, снова в гору.

В закусочной горел свет и играла турецкая музыка. У входа курили мужчины. Женщин ночью не видно. Как не видно звёзд в городе, освещённом искусственными огнями.

Наш хостел стоял в центре всего этого: закусочных, курящих мужчин, невидимых женщин, нашего кружения, но вывеску мы долго не замечали.

Хостел я нашла на русском сервисе после безуспешных попыток брони на «Букинге». Фотографии соответствуют реальности, сказал ты потом, как бы оценивая моё умение выбирать.

Когда мы утром спустились на завтрак, нас окружили коты. Они приходили отовсюду: с улицы через открытую дверь, с лестницы, вылезали из-под столов.
Рыжий кот сел рядом с тобой и жмурился. У него была большая умная голова. Ты погладил его голову как у собаки, хорошая собака, сказал ты.

Вышла хозяйка хостела, мы немного поговорили о погоде. Откуда вы, спросила она. Из Москвы. Она перешла на русский. Сказала, что русские женщины принесли в эту страну немного свободы. Она свела кончики пальцев: вот столько. Посоветовала нам сходить в район Балат, полюбоваться разноцветными зданиями.

Работал телевизор, коты сидели на полу и внимательно смотрели новости. Хозяйка сделала нам растворимый кофе, пожарила яйца.

Потом мы ходили по городу. Было холодно, дул сильный ветер, я надела футболку, лонгслив и худи, намотала на горло парео. Ты загрузил карту. Пока мы блуждали по ней, я блуждала в своих мыслях. Поменять билеты, вернуться, остаться.

Мы перешли мост, обошли вокруг Галатской башни, улицы всё поднимались и поднимались. Я увидела вывеску «Полторы комнаты», я хочу зайти, спросила я тебя. Иди.
Это был русский книжный магазин. За кассой стояла полная тёмноволосая женщина. Женщина вышла в зал, она держала книгу и карандаш. Что вы ищете, спросила она по-русски. Просто смотрю. Она кивнула. Я брала книги, открывала, листала, клала обратно. Сколько это стоит, спросила я, держа в руках книгу стихов Елены Фанайловой. Сто долларов. Дорого. Да, печатали в Швеции, поэтому. А у вас что, спросила я, глядя на книгу в её руках.

Ты показал мне карту, Музей невинности вон там, сказал ты, указывая вверх по улице.
Музей был закрыт, я дёргала дверь, читала вывески, потом вспомнила: понедельник.

Мы бродили по этому городу, такому древнему и такому молодому. И в его абсурдной гармонии шума и тишины, яркости и монотонности, безумного движения и векового покоя, палящего солнца и пронизывающего ветра я искала равновесия для себя.

Мы заняли денег у друзей и перевели сестре, но я знала, что с этим диагнозом ничего уже не исправить.

Под мостом пахло жареной рыбой. Гранд-базар мы прошли сквозь, ничего не касаясь, как будто мы призраки. В сувенирных лавках лежали ковры.
Ты обнял меня за плечи, я слышал, ты любишь ковры, сказал ты с восточным акцентом. Твоим любимым развлечением было листать мемы и показывать их мне, ожидая реакции. Иногда я смеялась, иногда не понимала, в чём прикол. В чём прикол, спрашивала я тебя. Блин, говорил ты, у тебя нет чувства юмора.

В пять утра город просыпался со звучанием намаза.
Мне нравилось слушать эти молитвы. Я ощущала священный трепет.
Я встала и открыла окно. Ты поругался, ушёл с головой под одеяло.
Из нашего номера была видна узкая улица, помойка, крыши домов, купол мечети, чайки. Пустота и свежесть утра делали этот пейзаж антикварным, выдержанным.

Мы сидели напротив Айя-Софии, толпы туристов пересекали площадь, ели мороженое, фотографировались, стояли в очереди.
Не пойдём, спросил ты. Не пойдём.

Мы уже были внутри собора однажды, тогда всё здесь казалось волшебным, а теперь как будто вторичным. Ну так и бывает.
Помню, как мы обсуждали увиденное внутри.

На следующий день мы поехали в аэропорт на метро.
Ты стоял напряжённый, разглядывал пространство вагона, людей, боялся опоздать. В итоге мы приехали раньше, взяли семиты, кофе, читали каждый своё. Я читала, а ты листал свои приколы.
Я слышал, ты любишь ковры, снова спросил ты. Двое мужчин, игнорируя лавки, расстелили ковёр у стены и сели отдыхать. Как смешно, сказала я.

Объявили посадку.

Самолёт был тесный, ноги упирались в кресло спереди. Впереди сидели дети, мальчик ёрзал, просовывал голову между креслами, рассматривал нас, потом снова подпрыгивал на сиденье.

Я выключила телефон и дремала.

Через час самолёт пошёл на посадку, мы проваливались в ямы, от которых мои внутренности подпрыгивали до горла. Я вцепилась в подлокотники, дышала.

Потом произошло странное. Шасси едва коснулись асфальта, но мы снова взмыли вверх. Самолёт набирал высоту. Ты сделал глаза и застыл.

Я вертела головой по сторонам. Пассажиры на минуту оторвались от телефонов и снова в них погрузились. Как будто ничего необычного не произошло. По громкой связи объявили что-то невнятное. Что сказали, спросил ты. Но я тоже не расслышала.

Мы летели неизвестно куда. Ты сказал: самолёт расходует топливо, чтобы совершить аварийную посадку. С чего ты взял? С топливом нельзя, может взорваться. Я пыталась дотянуться глазами до иллюминатора. В него резко бил свет. Ты сказал: чтоб ещё хоть раз!

Мы поднимались всё выше. Самолёт затрясся. Он вибрировал верхними полками. Я попыталась встать, но ударилась, и всё поплыло.

Неизвестно, сколько прошло времени, минута или час. Я услышала твой голос. Ты читал мою книгу.

Ты что, читаешь мне «Книгу мёртвых», спросила я и открыла глаза.

Самолёт стоял на земле. Пассажиры спешили покинуть салон. Открывали багажные полки, доставали сумки, толкали друг друга.

Оказалось, нас принял аэропорт в другом городе.

Нам дали ваучер на сэндвич и сказали: можно разместиться в отеле, отдохнуть. Возможно, скоро объявят посадку на рейс до нужного нам города.
Ждите.

Мы пошли искать еду. Ты увидел «Макдоналдс» и захлопал в ладоши.

Отель был в аэропорту. Не нужно было никуда выходить, мы просто спустились на цокольный этаж. За двумя стойками девушки регистрировали растерянных людей. Вносили паспортные данные, выдавали карту-ключ от номера, листочек с паролем от вайфая.

Мы поняли, что нам нужно пробыть в отеле ночь. На лифте мы поднялись на третий этаж.

Перед нами лежал длинный, в несколько километров, коридор. Это было субъективное ощущение, но ты присвистнул.
Справа и слева одинаковые двери с номерами. Красная дорожка на полу. Обезличенные стены. Освещение как будто менялось, то оно было ярким, то тусклым, то вспыхивало.
Ты сразу подключился к вайфаю. Карта определила, что мы в реке. Это всё твои ковры виноваты, сказала я, не надо смеяться над традициями. Ты и не засмеялся, просто сказал: пошли.

Мы пошли. Коридор длился бесконечно и казался утопическим. Он поворачивал направо, налево и менял состояние. На одном направлении он светился холодным голубым светом, а за поворотом — тёплым жёлтым, то казался приветливым, то — зоной отчуждения. А ещё эти вспышки, как будто перегорали лампочки и перед тем, как погаснуть, взрывались.

Иногда мы встречали людей.

Из номера вышла многодетная семья: дети, женщина. Дети дрались, женщина кричала. Все они возились с вещами, выносили пакеты из номера, ставили у двери. Потом женщина выпрямилась и зажала рот ладонью. Мы тоже увидели мужчину, он как будто мерцал. Ты поднял голову, сказал, здесь лампы мигают, пойдём, и повёл меня за локоть, потому что сама я как будто приклеилась к полу.

Потом прошёл грузный мужчина.

Ещё девушки, они были в чёрном, и лица тоже закрыты чёрным. Они делали руками, как будто ловили бабочек, танцевали ладонями.

Ты заметила, спросил ты. Что? Ты махнул рукой и не ответил.

Наконец мы пришли.
Открыли дверь. Ты включил свет. Номер был просторным, с плавными поверхностями, без углов, как будто это Гауди какой-нибудь.

Успокаивающе пахло пылесосом и кондиционером.
Прохладная постель, тишина.
Под потолком светилось длинное окно, из него был виден кусочек аэропорта, огни, реклама.

Ты сразу уснул. Я ворочалась. Что, если это ловушка, думала я, лабиринт Минотавра, или там Фавна, или кого-то ещё, у кого нет ответов для меня.

За дверью слышались голоса, смех, топот, всё проникало в меня одновременно, и я не понимала, я во сне или наяву.

Видимо, я всё же уснула, потому что, когда в нашу дверь постучали, меня словно выдернули из воды на поверхность, я дёрнулась, ты интуитивно дотронулся до моей руки.

В дверь продолжали настойчиво стучать.

На пороге стоял дед в чалме и восточном халате, его глаза не фокусировались, в них было безумие. Что, спросила я. Дед стоял как вкопанный и молчал. Показывал пальцами на рот.

Вы хотите есть, спросила я. А ю хангри? Дед отступил.
Там автомат с едой, я покажу.
Я пошла вперёд. В коридоре стояла мёртвая тишина. Ковры с толстым ворсом, по которому идёшь как по толстому мху, гасили звук шагов. В какой-то момент я почувствовала, что позади меня никого нет. Обернулась.

Папа, догадалась я.
Он ничего не ответил. Свет снова моргнул и погас.

Мы шли на посадку. Утреннее солнце заливало гейт и отражалось в миллионах искринок покрытия. И этот блик света на сколах, эта искристость взрывали меня изнутри.
Наши инклюзивные образы — мозаики, подумала я, и фрагмент — наш единственный доступ к бесконечному.

Этот текст вышел в печатном «Номере». 

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.