Топонимы; масштаб, часть восьмая

Другие фрагменты дневников Алёхина читайте тут, новые главы появляются в «Номере» каждые две недели.

Я тихо спустился по лестнице, надеясь, что на маленьком ресепшене ещё никого не будет. Положил ключ на раскрытые страницы гостевого журнала, отодвинул одну из ставней ворот и, не включая зажигание, выкатил мопед в густое прохладное утро. После нескольких маленьких текстов Тургенева выспался хорошо, хозяйское шоу на вторую ночь не возобновилось. С вечера рюкзак отвёз в мастерскую к Мише и Кате, осталась только маленькая сумка через туловище — в ней загран, телефон, кропнутый фотоаппарат кэнон с компактным объективом 50мм 1.8 (фуджик Ж. забрала в свою поездку), блокнот, ручка и заначка денег на случай остановки дорожной полицией. В багажнике — гигиенические принадлежности, пара бутылок воды, дождевик. Миша выдал мне в поездку шлем с забралом для спасения от летящих в глаза капель. Шлем висел на руле. Я обошёл мопед несколько раз, мысленно обсудил с ним предстоящее путешествие. «Долго, нудно, скучно, но интересно, и мы справимся, правда, брат?» Сначала я думал, что надо скататься к хозяину из проката и чутка пободаться, чтобы поменял лысые шины на чуть более новые, но вчера, основательно прокатившись по мокрым дорогам, понял, как с этим управляться, нашёл даже для себя плюс: придется всё время быть начеку и забыться не получится.

В кофейне рядом выпил чашку кофе, заехал на заправку и ровно в восемь ждал Ваню через дорогу от супермаркета Vincom Plaza. Ваня задерживался, а я разминался, используя мопед как снаряд: приседал, держась за него, выгибался, задирал ноги и тянул спину, краем глаза наблюдая за утренними вьетами, завтракавшими в придорожной забегаловке. Рядом со мной на мопед-карете с повозкой примостился дедок, он кивал в такт моим движениям и улыбался каждый раз, если удавалось поймать мой взгляд. Когда я уже думал, что, возможно, придётся всё-таки подключить интернет-роуминг, появился сонный Ваня. На нём были шорты, тапки, расстёгнутая толстовка и ярко-зелёный шлем мототаксиста Grab.

— Прости. На толчке сидел.

— Оденешься?

— Да нет, я пока толком не проснулся. На заправке.

— То есть ты ещё не заправился?

— А-а, — сказал Ваня.

Он поехал, я за ним. Переехали реку, выехали из города. Начало моросить. На заправке Ваня переоделся, я тоже надел поверх двух толстовок и ветровки дождевик. Теперь минут сорок по серпантину, а потом полтора часа скучная ровная дорога до Хюэ. Мы петляли в гору и под гору, иногда туман становился густым и почти непроглядным. Великолепных водопадов почти не было видно. Очень удачно выделялся зелёный шлем Вани в этом мареве. Я привык к сутулой фигуре с рюкзаком под плащовкой, к тому, как Ваня левой ногой в шлёпанце и мокром шерстяном носке переключает скорости, иногда оборачивается на меня, иногда останавливается поссать. Мы знакомы уже, получается, девять лет, как-то он пробовался гитаристом в мою реп-группу, а год назад подыгрывал мне на маленьком концерте стихов, который Миша устроил у себя в мастерской, здесь. Ваня тогда только приехал в Дананг в отпуск и остался, теперь работает диспетчером какой-то местной интернет-службы, зарабатывая меньше, чем проедает. А проедает он коммунальную комнату, которая раньше была у него в Петербурге.

Через два с половиной часа мы оказались в Хюэ, где позавтракали в первой попавшейся забегаловке. Оказалось так вкусно, что я купил порцию риса с тофу с собой. Сразу же после зашли в кофейню. Я угостил Ваню едой, он должен был угостить меня кофе. Вопреки нашему заказу, принесли два стакана со льдом. Я отнёс и вручил свой стакан обратно.

— Хот. Нон. Горячий. Но айс, хон да, без льда.

Официант только кивал. Я плюнул в ладошку и показал пальцем на официанта и на плевок. Он пожал плечами и опять кивнул. Зашёл в туалет, сразу — к мопеду, пока Ваня ещё спорил с официантом.

— Он не мог понять, почему я оплачиваю только один кофе.

— Так понял в итоге?

— Не знаю, кивнул.

— А я в таком случае всё равно оплачиваю. Ещё на чай оставляю втрое.

— Этим ты их точно не проймёшь, — засмеялся Ваня.

На выезде из Хюэ Ваня внезапно остановился:

— Менты. Лучше перебздеть, как говорится. Поедем по-другому.

— Охота им в такую погоду в воскресенье калымить.

Я увидел троицу в бежевой форме в метрах ста от нас. Мы развернулись и сделали крюк, поймали ритм: деревни, тучи, зелень, куры, выбегающие на дорогу, обгон грузовиков.

От кузовов грузовиков шёл уютный пар. Если тело затекало, я, не отпуская руля, привставал прямо на мопеде, как ковбой на родео. Спустившись с гор, мы стали проезжать деревни, маленькие магазинчики, поля, пасущийся скот. Опять чистая река — вдоль дороги. Местные подростки и дети, жизнь и игры которых сосредотачивались у проезжей части, махали и кричали нам: «Хэлло!» Я уже промёрз и регулярно откашливал мокроту. Надежда была одна: дождь закончится, и я занырну в чистые воды горной реки, а когда вылезу, то все недуги будут смыты.

А ведь ещё не проделано и половины пути. Да ведь и сорок лет — не обязательно середина жизни. Нас ещё ждёт заселение в холодное бунгало, поездка до самой границы, грязнющая территория между двумя странами, и я постесняюсь попросить Ваню подождать меня, чтобы занырнуть во внезапную реку на территории, которая не принадлежит никакому государству. Среди фур, посреди этой грязи до середины колёс, в которой мы барахтаемся, как мотосвиньи, — спуск с краю моста, и голубая вода журчит даже в этот дремучий час перед закатом. Вот это бы дало сил, чтобы жить дальше... но я не нахожу воли остановиться и зачиллить... полвека ещё тянуть лямку: работа, еда, рождение ребёнка или пары детей, болеть, ждать конца света, потом пойдут переводы на языки, пятитомники, актёрская, может, стезя на старости лет, а ещё и с микрофоном на сцену лезть, самому себе на потеху...

Меня расщепило, как от бессонницы; я не здесь; в реальность возвращает падение Ванька с мопеда. Он то ли смеётся, то ли стонет. Я останавливаюсь на горном повороте, не сразу удаётся перефокусироваться на момент. Помочь ему поднять мопед, колёса крутятся, выключи зажигание. Ваня неудачно обгонял медленную фуру, бок байка в коцках, некоторые буковки от слова future отвалились. С ладони течёт кровь. Ваня закатывает штанину — нога тоже разодрана.

— Я даже не чувствую.

— Это же обгон справа, лишение прав.

— Какие у нас тут права?

Поливаю его руки остатками питьевой воды, и мы едем дальше, на ровной дороге обгоняем злосчастную фуру. Вот хороший ручей, и у другого берега девочки-подростки плещутся, несмотря на холод, и моют электровелосипед. Что за жуть для одичавшего странника, я смотрю на Ванька, который поливает раскорябанное колено хлоргексидином, но похотливый взгляд мой тянется в другом направлении. Грудастая деваха в мокрой футболке что-то кричит то ли нам, то ли деревенским пацанам, то ли пасущимся буйволам и гогочет. Существовал ли эффект замедления до создания плёнки — в театре, в глазах смотрящего? Я ускоряю: перемотка, не могу всё это фиксировать; уже стемнело, и мы выпили в номерах чуть водки Men’, но в ней всего тридцать градусов, и я пытаюсь согреться под двумя одеялами. За окном шумит дождь, но, возможно, это не дождь, а аппараты искусственного течения для воды в бассейнах и прудах. Здесь, на этой ферме, где мы ночуем, выращивают сомов и карпов. Женщина в сером пальто и её муж — странноватые богатые денди на отшибе. У них четыре пса, аккуратные грядки, свои холмы и реки, металлический навесной мост и роскошные холодные и необустроенные бунгало на курьих ножках, почти даром.

***

Среди ночи соскакиваю. Кажется, отравился. Бегу в туалет, включаю свет — там желтеет моча Ванька; слив отключён хозяевами. Я выбегаю во тьму, дышу горной свежестью, запиваю её литром воды из бутылки, и меня рвет. Чувствую вкус приправы от съеденной вечером каши быстрого приготовления — вот что не принял желудок. Собаки подвывают в ночи, пруды гудят, сотни рыб беззвучно существуют. Я тихонько возвращаюсь, Ваня в проходной комнате, спит на огромной кровати за принцесскиным тюлем, прохожу к себе и сажусь на краю своего ложа. Свет не включаю. В наушниках врубаю музыку, которую скинул мне напарник Лёша. С собой у меня нет диктофона, поэтому, раз прослушав мелодию, запускаю аудиозапись на айфоне и пою по инерции, на ощупь, без каких-либо заготовок. Мне представляется, как Ж. уже будет ждать меня на ресепшене, через полдня, когда вернусь в Дананг.

Мы живём недалеко от Vincom Plaza. От автострады и до моря, где вход к ветреному непригодному для купания пляжу сторожат недостроенные серые небоскрёбы-близнецы, на пару километров раскинулся корейский район. Повсюду их магазины, объявления об услугах на азбуке хангыль, рекламные вывески в характерном ярком и оптимистичном стиле. На целые две недели мы сняли просторную и свежую на первый взгляд комнату с балконом, которую букинг.ком отрекомендовал как лучший вариант за умеренную цену. Возможно, нам не повезло с конкретным номером или уборщицей. День за днём мы домываем апартаменты: жилое пространство, внутренние поверхности шкафов, полы и стены в ванной комнате. Были проблемы со сливом воды, и когда я раскрутил сток, то вытащил из ванны чудовищное мохнатое перекати-поле интернациональной волосни. Наш управляющий кореец-метросексуал по прозвищу Boss (я выдал ему это погоняло, потому что он не представился) суетится и делает всё возможное и, кажется, искренне сожалеет, что не в его власти удовлетворить наш запрос на минимальную чистоту.

— I’m just a man, — сказал он, и я понял, что даже не буду пытаться вернуть деньги и переехать в другое место.

Думаю, что мы как раз сможем навести здесь порядок к последнему дню пребывания.

— Зато как хорошо нам будет в следующий раз! — говорит Ж.

— Да. В этот тоже почти хорошо, — отвечаю я.

А что у нас не хорошо? Осталось только выучить «привет» и «спасибо» по-корейски, чтобы они не сочли нас расистами. С другой стороны, мы же во Вьетнаме. Ещё сковородка в общей кухне, а ещё — очистки в раковине. Я думаю о ней, о них, когда пишу этот текст. Посылаю мысленные сигналы уборщице, Боссу, грязнулям-европейцам, делящим с нами последний этаж. Но, раз я такой робкий и не хочу прослыть душнилой, в итоге придётся оторваться от рабочего стола и убирать за этими недоумками.

По утрам переезжаю реку и оказываюсь в больничке Traditional Medicine Hospital. Курирует меня миниатюрная девушка лет тридцати. У неё хороший английский, мне же часто приходится изобретать велосипед, когда не успеваю подобрать какое-нибудь простое выражение:

— Used too much passion while exercising.

Эта фраза вызвала у девушки-врача кокетливый смех, и на минутку она напомнила мне знакомую до боли порноактрису из далёкой юности. Тут же снова стала серьёзной. Выдала направление на оплату, объяснив, что трёх процедур в день будет достаточно, по времени примерно два часа. А через неделю посмотрим, как поможет. Отвалить за тройное удовольствие нужно будет чуть больше двух тысяч рублей. Цена хорошая — для меня, который тут никто.

Меня передали в руки медсестре. Мне нравится, что больница напоминает наши поликлиники в советском стиле. В то же время очередь более живая, отношение юное, бюрократия сведена к минимуму. Деньги, подпись, готово.

Я раздеваюсь по пояс и ложусь на один из массажных столов. Медсестра задвигает шторки вокруг меня. Полчаса массирует руку, затем приносит полотенце, в которое завёрнута грелка. Ещё полчаса уходит на горячий массаж. Когда мои плечо и рука растянуты и разогреты, уже сама врач втыкает одноразовые иглы, а к ним цепляет электроды.

Меня все время спрашивают:

Минут двадцать под интервальными ударами несильного тока — лучшее медицинское событие. Жизнь возвращается ко мне, когда я понимаю, что не так в душе. За пару дней до начала этих заметок сорвал плечо. Мне думается, я напрасно на турниках преодолел свой психологический барьер в пятнадцать раз за подход. А ещё взял на себя одну творческую работу, которую не смогу сделать. Я буду неделю ходить на эти процедуры, а потом скажу своей сопродюсерше, что должность «кинорежиссёр» в нашем проекте всё ещё вакантна... Что нам нужен другой режиссёр, что это не моё.

Актёром, сопродюсером, даже курировать саундтрек — это с радостью. Только я не могу руководить людьми.

Тогда моё плечо перестанет болеть. Очень нравится лежать за шторками, смотреть на синюю стену и делать умные выводы о себе и жизни. В это время раз в полторы секунды разряд проходит через тело, хватая мышцы судорогой и тут же отпуская их.

***

На День влюблённых вирус добрался и до Ж. А может быть, это просто отравление, и скоро пройдёт. Может быть, она будет болеть несколько дней — в любом случае Ж. всегда справляется с такими недугами быстрее всех, кого я знаю. Так что у меня даже некоторое облегчение: третий раз путешествовать по Азии без поноса и рвоты было бы слишком противоестественным, такое можно трактовать как признак нечеловеческой судьбы.

Но нет, тоже человек. Какое-то время сижу над кроватью, сторожу её тревожный дневной сон.

— Погуляй. К вечеру встану.

— Давай. Вылечим тебя водкой. Поищу русскую.

— Поищи. Русская точно всё вылечит.

Выхожу на пляж под гигантскими зданиями. Шлёпки в руках, иду босиком. Эти неестественные одинаковые волны Дананга подступают к берегу, и я вдалеке вижу, как две девушки с накачанными попами-полочками входят в воду. Они уже ушли метров на двести от нас, а вода всё ещё на уровне бёдер. Одна из них ныряет в волну, вглядываюсь: без лифчика, что ли? А, нет. Понимаю, что это не девушка, — волосатый мужик. Отчего-то мне было милее смотреть, когда я думал, что они обе — цыпочки. Ну чего такого, гетеросексуальная пара, здорово же, уверяю я себя. Пусть, святой Валентин же за них отмучился.

Этюд радует, но я отворачиваюсь, пока не подступила горечь. Смотрю в сторону горы Сон Тра — гигантская Леди Будда нависает над синим морем в разноцветной радуге, красиво обрамляющей её до самого тучного, с проблеском зеркала, отражающего воду неба.

«Я сильный, у меня есть любовь», — сказал Барри Иган (Адам Сэндлер). Вот что покажу сегодня Ж., чтобы она поправилась, — фильм Punch-Drunk Love.

В прошлом году это было наше любимое место в Дананге. Почти каждый день и в любую погоду приезжали сюда. Как правило, здесь никого не было, только наш дяденька. Приветствовал, делился мандаринами, предлагал помыть ноги водой из шланга, подцепленного к горному ручью. Сам ручей имел удобную заводь (после многочисленных перекапываний её не осталось), и можно было ополоснуться в пресной воде сразу после купания в море. К сожалению, все другие пляжи Дананга не так удобны, как маленький этот пляж у святыни. Иногда мы прогуливались по заброшенному гостиничному комплексу, затерянному в хвойной зоне у воды, читали здесь, устраивали маленькие пикники на песке или за каменным столиком возле молитвенной постройки. Мы с тихой радостью оставляли пожертвования в стеклянном боксе.

В этом году идёт борьба за территорию. В первый раз я столкнулся с проблемой, побывав здесь один, когда готовился к виза-рану. Перед ведущими вниз каменными ступеньками возник забор из рабицы, а калитку закрыли на ключ. Также появилась табличка, прицепленная к дереву: Place for respect, please don’t bath into the Sea. Время было вечернее, и я подумал, что теперь они закрывают святыню на ночь. Я вернулся на следующее утро и уже застал нашего дяденьку с другими людьми, которые неодобрительно на меня посматривали. В третий визит он сам стал махать руками и что-то объяснять, не желая пропускать к воде, хотя явно не имея полномочий запретить мне проход. Позже я привёз сюда Ж., и мы заметили, что дяденька не прицепился к другим туристам, но прицепился к нам, что-то объясняя.

Мы так и не поняли, почему нам не стоит пользоваться именно этим спуском, но Ж. заметила:

— Видел? Брови у него стали как будто гуще и неопрятнее. На него явно насели родственники. Может быть, он попросил о помощи и теперь сам не рад? Теперь приходится выгонять нас?

— Так пусть не выгоняет.

— Они уже взяли его в оборот, как все родственники.

Нашли новую тропу, тянущуюся вдоль более широкого ручья, впадающего в море, мимо постройки местных, у которых можно оставить мопед. За стоянку здешняя тётя берёт десять тысяч донгов (сорок рублей по курсу окрепшего рубля), зато есть возможность встретить обезьянок, которые развлекаются в этом лесу целым семейством.

Пространство, пригодное для плавания, сузилось.

В прошлом году я имел две трети километра, чтобы спокойно плавать вдоль берега, а сейчас повсюду буйки из пластиковых бутылок, свидетельствующие об установленных сетях. На местах заброшенных бунгало и плесневелых отельных построек, как после грибного дождя, вырос палаточный лагерь. С ним и белые туристы, скроллящие телефоны на раскладных стульях, и купальщики, но их пока немного относительно прироста туристов во Вьетнаме.

Несколько раз я видел издалека мужичка, который администрирует этот лагерь, похожего скорее на коренного индейца из Америки, чем на азиата. А в последний раз он с утра подошёл ко мне, пока я блаженно смотрел, как Ж. плавает, и стал размахивать руками, ругаясь.

Он указывал рукой на пространство у святыни и пытался согнать меня туда. Я указал на море, на купающуюся Ж. Индеец ещё повысил голос и замотал головой и руками. Я ударил двумя пальцами по часам на левой руке, указал на него, жестом руки отправил его обратно к палаткам.

— Ноу, сэр. Гоу эвэй, донт стэй абав май соул!

Он совсем взбеленился. Я разглядывал его рубашку с короткими рукавами, босые ноги, джинсовые шорты, психопатическое лицо с редкими седенькими волосинками вместо бороды. Решил отвернуться и игнорировать. Индеец прикладывал невидимую бутылку к губам, орал, показывал на наши вещи и прыгал вокруг них. Что он хотел сказать, гад такой? И почему он был так зол? Мне знаком этот взгляд человека без сочувствия, злого и мелочного.

— Да чего он хочет?!

— Я не знаю. Псих!

Когда Ж. вышла из воды, индеец убрался, как будто резко утратив к нам интерес, и больше не возвращался. В песке играло несколько псов.

— Хорошо хоть до них не доколупался, — сказала Ж.

— От нас отвернулся дух пляжа, — сказал я.

Нашего любимого. Моего любимого на весь Вьетнам, хоть и слегка неказистого. Надо прощаться с Данангом: город отходит в прошлое.

***

Миша написал сценарий для видеоклипа. Песня, которую он выбрал, — наша общая с Ж. Ей придётся учиться водить мопед. Я буду играть вьетнамского парня, работающего в Grab. Миша забрал у Ванька уже знакомый мне шлем, нашёл форменную курточку. Катя подобрала костюм для Ж. В этом гениальная задумка Миши. Повторяю: мой герой — вьетнамец. Но вот будет выглядеть, как выгляжу я. Есть у меня что-то азиатское в лице, но уж очень я бледный и сероглазый. Собственно, одна из сцен — я обучаю Ж. (она будет играть клиентку, в которую я влюбился) водить мопед. Её-то мы и будем снимать на закате возле мастерской.

Уже несколько лет я хочу научить Ж. водить мопед, но теперь я знаю, что ей не отвертеться.

Когда есть задача — приходится за неё браться.

Сперва мы с Мишей и Катей решаем посетить мраморную гору Тхуйшон. Это одна из главных достопримечательностей Дананга, до которой мы с Ж. ещё не добирались. Миша останавливается за пару кварталов, мы шагаем под моросящим дождём, прихлёбывая из маленькой бутылочки. Своего рода тимбилдинг перед работой.

— Хотите на лифте или по лестнице? На лифте придётся доплатить.

— По лестнице, конечно.

Миша ведёт нас в обход горы. Так же было в Туйхоа, когда мы проникли зайцем на гору Чэмпов. Очень много небольших площадок, заставленных святыми, выдолбленными из добытого здесь мрамора, а на одной такой стоянке среди Будд, Леди Будд, львов и бородатых буддийских старцев стоит большой — самый крупный экспонат этого склада — золотистый бюст мужчины в костюме и галстуке.

— А это что за чиновник? Административные вопросики решает за святых?

Мы взбираемся по лестнице. Опять мой любимый вид. Через ветки деревьев — деревни в низине, высоченные гостиницы вдали, краешек моря. Я застываю и думаю о том, что надо стараться быть бдительным, вспоминаю свои переживания перед тем, как моя девушка пятнадцать лет назад поставила меня перед фактом в Таиланде: завтра мы берём мопед, и я буду её катать. Всю ночь я терзался сомнениями, представляя себе всевозможные аварии.

— Дай глоток?

Миша протягивает мне бутылочку, я делаю глоток и протягиваю Кате.

— А тебе пока нельзя, — говорит Миша Ж. — Ты поменьше пей.

— Но. Когда мы закончим первый урок вождения, хорошенько выпьем и покушаем, — говорю я.

Мы оказываемся в огромной пещере внутри горы. Намоленное место, замечает Миша. Воздух тут влажный, как в турецкой бане. Неоновые трубки подсвечивают алтари тёплым светом, на стене под каменистым потолком восседает гигантский святой. Туристы притихли, кто-то молча делает снимки. Я медленно вдыхаю целительную затхлость этого места, и время останавливается, а все счастливые моменты жизни накладываются один на другой, как в мультиэкспозиционном снимке.