Топонимы; масштаб, часть седьмая

Другие фрагменты дневников Алёхина читайте тут, новые главы появляются в «Номере» каждые две недели.

Сложно не услышать об этом горном курорте, если хоть раз был во Вьетнаме. В Далате всегда весна и красиво, и особенный воздух, и архитектура. О, эти озёра, хвойные деревья, тёплые дни и прохладные ночи! Бла-бла-бла. В самолёте из Хошимина уже чувствовал, что душа отделяется от тела, и старался не тратить силы. Стать тепличным овощем, уложенным на пассажирское сиденье. Ровное дыхание, режим выживания. Жидкость не пил, чтобы не было бесконечных соплей, кашель еле сдерживал в груди. Тот очаг в верхней части бронхов, откуда сухой лай рвался наружу, стал язвой, зудящей точкой, тесной ущелиной, где своим краешком душа цеплялась за туловище, чтобы безвозвратно не улететь в грёзы.

— Дышишь? — спросила Ж. на трапе.

— Дышу, а не гремлю.

В таком климате можно проспать часов десять, а то и двенадцать, отметил про себя я и повторил:

— Я дышу. Дышу.

— Вот и дыши.

Из аэропорта мы вышли в тёмный вечер. Видно было только кусок дороги и юных, но уже прожжённых девушек с рациями, напоминающих администраторов в кино. «Граб» тут не работал, рейсовых автобусов мы не нашли. Аэропорт оказался даже не в самом городе, а в часе езды от Далата. Уехать выходило только при помощи баб с рациями.

Ж. ещё какое-то время пыталась вызвать такси самостоятельно, и вот мы сдались. Имей я хоть немного силы, пошёл бы пешком из принципа и за пару дней доковылял по серпантину и нахезал бы огромную кучу в городском центре.

О, маленькие вьетнамские Альпы! О, ваш удивительный климат!

Сели в такси, тут же укачало на горных дорогах, сквозь прикрытые веки видел пропасть и ограждения, фонари, тьму; уснул. Проснулся — гостиница, швейцар изображал готовность помочь с нашим несуществующим чемоданом, в фойе нависали гигантские пластиковые люстры и золотые банты, Ж. чуть не прилипла к игровому автомату Happy girl, набитому мягкими игрушками. Коридор нашего этажа — кишка с ярко-розовыми цветами на стенах. Комната напомнила карикатуру на двухэтажную студию, в которой как-то жил у друзей в Марселе. Я вполз по лестнице на верхний ярус спальной зоны, мимо трёх криво повешенных картин с красотками.

Названа эта дыра «Бутик отель Далат». Пока Ж. вышла прогуляться, я обустраивал спальное место: стягивал пуховый наматрасник, в котором можно было утонуть, и втискивал его вместе с парой лишних подушек в угол, образованный опрокинутым потолком. Спустился из спальни в бытовую, так сказать, зону. Что мы имеем? Всё провоцировало разгневанный потребительский отзыв. Внизу стоял диван со следами сигаретных ожогов. В отличие от матраса, диван был твёрдый, удобный для сна, его даже можно было бы разложить — если бы хватило места. Мешали лестница, шкаф, мини-холодильник. Зато имелись банные халаты. Стульев, табуретов не было. Был маленький журнальный столик, даже ниже самого дивана. Поверхность стола оказалась рифлёной, я заварил чай из пакетиков, поставил на столик чашки, и они встали под небольшим углом из-за этих реек. Я забрался в ванну, сделанную из деревянной бочки, свернулся на дне и поливал себя горячей водой (тёкшей, однако, в позиции cold) и чуть залил пол. Что-то и с этой конструкцией было неладно.

Прямо в ванной оказался выход на балкон, узенький, и дверцу не открыть. Уместиться на нём целиком, если ты не ребёнок, было невозможно. Замечательный вид: ночь накрывала сопки, холмы, сосны, далёкие горы. Дыши и выздоравливай.

Может быть, всё дело в праздниках, но эти четыре ночи обошлись нам дороже, чем две недели на Фукуоке. Мы поселились напротив достопримечательности под названием Crazy House. Это одновременно и музей, и отель, который строится уже несколько десятилетий, а, судя по картинкам в интернете, изнутри напоминает видение льюискэрролловской Алисы. В течение дня туда раз за разом подвозили туристов: и русских, и европейских, и азиатов. Ж. рассказала мне, что лазейка в законе натолкнула хозяйку на идею недостроенной гостиницы, где всё время что-то переделывается, и потому не нужно платить налоги.

— Звучит как какая-то ерунда, — проворчал я. — Сходишь, но без меня, пожалуйста.

Пока предстояло добраться до вокзала, купить билеты для следующего броска.

— Чем всех впечатляет этот город?

Здесь есть брусчатка, эти спуски и подъёмы, от которых у меня появилась одышка. Один из симптомов нового штамма коронавируса, царящего нынче в Азии. Вокруг многие люди кашляли и чихали. Кофейни повсюду, извилистые улочки и бельё на верёвках — кажется, и впрямь есть в устройстве что-то европейское. А вот и мотоциклист прорывается по узкому проходу. Давай присядем; перерыв, ой, как плохо, жарко и холодно. Ой, зачем я вышел, мне бы в постель. Кофейни и забегаловки, но почти нет привычных продуктовых магазинов. А если есть, то там не продаются мои любимые дуриановые пирожки бан пиа. Ещё — я обратил внимание — нигде не было маленьких бутылочек рома и джина, а если настанут милые сердцу дни микродозинга?

— О, Далат! Ты красив, как швейцарская модель, забывшая помыться! Лоснишься ты мне недоступной красотой!

Есть небольшие водопады, прямо в городе, но они казались замусоренными, так же как и ручьи, в которые заглядываешь с ужасом. Решётки у обочины дороги, в которых видно, как мусор и объедки смешиваются в густую массу, пахнущую блевотиной, совсем не вяжутся с райским городом.

— Вуй лонг чо! Хай ве, Туй Хоа, — сказал я отрывисто на вокзале.

Девушка за кассой сидела с бумажным носовым платком. Она взяла со стойки календарь и попросила указать дату. Кивала, делала работу, а красные глаза девушки слезились, как и мои. Получилось; с билетами направились в веганский Buffet. Первая трапеза в Далате! Андрей Болконский сделал бы такую ставку: если кафе со шведским столом сегодня работает — выздоровлю, а если нет — здесь умру.

Buffet работал, и там было вкусно. Сектантскую музыку никто не отменял, а цена оказалась в три раза выше (возможно, из-за праздничного дня), чем в таких же местах на юге. Но блюд было много, и они впечатляли.

— Что мне делать, если я заболею и ничего не увижу?

— Это в каком смысле?

— О чём мне писать в главе про Далат?

— Просто перечисли эти блюда...

Когда французы сто с лишним лет назад основали город, они сделали искусственный гигантский пруд, который и стал самым центром. Наверное, тогда вода была чистой. На одной стороне набережная, палатки, еда и жизнь, на другой чуть спокойнее. Здесь собираются рыбаки, вот пара с детьми кайфует на покрывале на уютном газоне через дорогу от супермаркета, вырытого прямо в холме. Пять минут назад я был в нём, протянул кассирше сто сорок три тысячи донгов, случайно дав лишнюю двадцатку. Она невозмутимо убрала деньги в кассу, а когда я попросил вернуть одну купюру, сделала вид, что меня нет. Такой он и есть, Далат. Этот образ ключевой, а я — лох, клюнувший на миф об этом городе. Теперь сижу и смотрю на воду, спрашиваю у Ж., видит ли она этих рыб? Всё ли с ними в порядке?

— Это просто очень медленный косяк.

Рыбёшки как будто в трансе, они едва шевелятся. Вокруг всё цветёт зелёным, вода как кисель. Я нюхаю надрезанную луковицу и покусываю головку чеснока — лучшие антибиотики, методы из самого детства. Мусор дрейфует на воде, среди деревяшек и фантиков покачивается труп рыбины, крупной и одинокой.

Четырёхлетняя девочка, отдыхающая на газоне, устав донимать старшего брата, кричит и подбрасывает нечто в воздух. К моим ногам по ветру летит упаковка от сладкой булки.

— О, любовная записка.

***

В слипербасе отрубился, закрывшись от солнца шторками. Просыпаюсь, чтобы немного позаниматься языком и получить почётный огонёк в приложении: пятьдесят дней вьетнамского без единого прогула. Ощущения затёрлись, радости нет, и я удаляю Duolingo, никакого смысла нет учить новые слова, которыми вряд ли воспользуюсь. Автобус почти не сигналит, утренний серпантин пуст. Откинув шторку, я вижу сплошную красоту: чистые озёра, горы, джунгли, хвойные леса, потоки воды, обрушивающиеся со скал. И хоть я не князь Болконский, но чувствую, что выиграл пари, и оживаю.

За полчаса до прибытия уже невмоготу, и я открываю офлайн-карту, чтобы смотреть на движение стрелки-дротика по лабиринту. Всегда есть небольшая задержка, а также погрешность, и приятно предугадать своё положение чуть раньше, чем это сделает техника. Борхесу бы понравилось это развлечение: в отсутствие местной сим-карты довольствуюсь современным компасом с GPS, насколько бесплатная карта в телефоне позволяет мне это мистическое переживание. Осталось двадцать минут, семнадцать, пятнадцать; миновали закрытый аэропорт и въезжаем в город. Радостное предчувствие охватывает меня: сейчас будет большой мост через устье реки Да Ранг. Оказавшись на мосту, я предвкушаю близкое выздоровление. Всё же не ожидал, что будет так круто: дельта настолько широка, чиста и богата венистыми развилками. В конце благородная синева океана принимает пресную воду. Восхищение величием сопоставимо с чувством, испытанным у истока Ангары (она вытекает из Байкала в посёлке под Иркутском).

Мне необходимо поделиться литературно-религиозной аллегорией: в конце пути мы все втекаем в вечность, как реки в океан. Я откидываю шторку и тянусь к Ж., которая должна ехать за мной:

— Смотри, смотри, — тычу её в ногу, но натыкаюсь на испуганную вьет-бабушку, прикорнувшую в слипербасе.

Ж. поменялась с ней местами, когда та не могла забраться на своё место, вот в чём дело. Встаю в проходе, чтобы посмотреть, как там жена — наверху двухъярусных передвижных нар. У неё совсем тесное пространство в конце салона.

— Не спала?

— Да не могу я спать в этом автобусе, — отвечает раздражённо. — Как мышь в кармане!

Мы идём от автовокзала до железнодорожного, с рюкзаками и авоськой. Небольшой тихий город с невысокими зданиями блестит после лёгкого дождя. Здесь выходные ещё не закончились, почти все магазинчики закрыты.

— Почему же тут так хорошо? — спрашиваю я.

— Потому что чисто, потому что народу мало. Потому что зелень есть.

— Потому что я поспал и выздоравливаю.

В какой-то момент мне кажется, что усталое лицо Ж. перекашивает от ненависти ко мне и моему самодовольству. Я пугаюсь и пытаюсь, как уродливое зеркало, вернуть ей гримасу. Медленно, но неизбежно разгорается ссора. У нас такого не было пару лет, и вот созрело.

Я говорю, чтобы отвлечь её:

— О, смотри, сосны... О-па, смотри, какой пёс! Смотри туда, дед сидит!

Ж. не отвечает. Покупаю билеты на сидячий поезд Туйхоа — Дананг в кассе, она заказывает такси.

— Ого, тут есть «Токио лайф»! — последняя попытка, уже из такси.

Молчание. Я остаюсь в номере, чтобы сделать свою ежедневную песню, а Ж. выходит поесть — видимо, нам предстоит провести остаток дня по отдельности. Из окна гостиницы вижу аккуратный квадратный сквер с турниками, тренажёрами, соснами, пальмами, фонтаном. Пытаюсь не думать, как закончить ссору, пытаюсь отвлечься. Чутка поработать, а потом сходить поесть, лишнего не думать.

В десяти минутах от дома есть ТЦ, судя по всему единственный в городе. Встречаю Ж. в очереди за кофе, мы обмениваемся парой реплик. Тороплюсь наверх, в продуктовый. Себе куплю любимые пирожки бан пиа, а ей — японские сладкие мандзю. Ещё беру кокосовую воду. Ж. предпочитает настоящие кокосы, но на районе пока их не видел. Спускаюсь, в очереди её уже нет, бегу по ровной дороге в сторону, где шумит море. Погода хорошая, один в один май в Петербурге. Плесень на домах — это да, её не было в Далате.

Вот сейчас, значит, я бегу за Ж., а её нет, и одновременно этот критик смотрит на сентиментальную повесть и крутит у виска.

Небо нежно-серое, вода голубая. Крупные волны накатывают. Я встретил её на пляже, показал гостинцы, приоткрыв пакет. Ж. увидела только бан пиа и не увидела мандзю.

— Я же это не ем, как будто ты не знаешь!

— Это?! — заорал я и бросил упаковку мандзю в сторону моря. — И кокосовую воду не пьёшь?

— Пойду домой, замёрзла!

Я подбираю и съедаю всё, сидя на бордюре, запиваю кокосовой водой. Горько мне, грустно.

Разуваюсь и иду вдоль воды. Людей не много, в основном деды. Европейцев и других белых тут вообще не наблюдается. Нет-нет, я не переживаю. Я сейчас занырну в это огромное море, голубое и чистое, вбегу в него по золотому песку, бросив вещи и заботы, и буду радоваться тому, что есть: чистоте, и глубине, и как приятно плыть, и лечебному холоду, и соли на губах, и песку в трусах, — а потом мне будет тяжело вылезти, так как волна попытается сцапать меня. Я долго гуляю один, до заката, и вечером вижу много вьетнамских семей у пенящихся волн. С визгом они прыгают в воду, отбегают, падают. Какие-то семилетние девочки кричат мне: «Хэллоу! Вотс ю нэйм!»

Вот что я понимаю: не поеду в Куала-Лумпур. Пусть мой билет сгорит. Ведь у Ж. давно должно было случиться отдельное приключение в новую страну, так пусть слетает одна, а я сгоняю на визаран на мопеде. Сам или с Ваней. Как хорошо, что у меня есть причина — я ещё не выздоровел до конца.

— Я тоже об этом подумала.

На ужин я покупаю кашу быстрого приготовления, шоколадку для Ж., полезные сладости из орехов для нас обоих. Завтра у нас целый день здесь, в Туйхоа, который можно провести в гармонии и мире друг с другом. Ну сперва ещё пару раз повысить голос, но пусть всё быстро устаканится. Проанализировать взаимные предъявы, поспорить, примириться в постели. Теперь, когда мы договорились расстаться на три дня, отношения совсем другие.

***

Чамская башня Тхапнян (мы называем её «Чэмпская башня», и я тяну слово «Чэ-эмп», как произносил его Линч, называя так Луи Си Кея в его сериале), построенная лет восемьсот назад, ждёт нас. Мы чудом попадаем в неё с набережной, поднимаясь по ступенькам, очень древним и каменным, проложенным на вершину зелёной горы и поросшим мхом. Ни привратника, ни билетной кассы, и я уже думаю: а куда мы вообще бредём, та ли эта главная достопримечательность? Выходим на официальную дорогу, уже почти на вершине, и нам сигналит водитель повозки типа удлинённого гольф-кара, резво везущий группу китайцев к месту вековой истории. Только и успеваем отпрыгнуть. Отсюда видно весь город, аккуратный и геометричный. Ж. рассказывает, как была одна в придорожной кофейне и на неё напал попрошайка, собирающий дань в кепку. У Ж. не оказалось мелочи, и она сделала рукой этот азиатский жест — помотала пятернёй в воздухе. Тогда чувак обогнул столик и, глядя на неё ничего не выражающими глазами, попытался ухватить. Ж. вырвалась и убежала в шоке, дошла до ТЦ. Вспотев, начала снимать толстовку, положив сумочку на уличный столик. Было много пустых столиков, но тут из здания ТЦ вышла тётка с большим кофейным коктейлем и уселась прямо к Ж., как будто её тут нет.

— Может, нас тут не должно быть?

Стоя наверху, выбираем точки маршрута: веганское кафе и «Площадь 1 апреля». Ж. где-то нашла информацию, что на месте площади расстреляли больше полутысячи солдат. Пятьдесят лет назад во время падения Сайгона коммунисты зазвали всех проигравших солдат Республики в военкоматы, якобы чтобы они официально получили прощение и встали на учёт в новую армию. Всех доверчивых расстреляли разом, и на этом месте теперь огромная широкая площадь для городских празднований. Заглянув в башню Чэмпов и загадав желание, спускаемся вдоль ручьёв и маленьких водопадов. Нам попадаётся ещё одна святыня со скульптурами слонов и эксклюзивным каменным ксилофоном, будто из мира Флинстоунов. На нём, видимо, можно поиграть, положив донат в стеклянный ящик. Из динамика вытекает меланхоличная музыка, и я пытаюсь подыграть ей, но не получается. Строй каменного инструмента мне непонятен.

Пока ехали в поезде, списались с парнем, у которого уже брали мопед на прокат, и он подвёз его прямо к вокзалу, залив предварительно полный бак. Я оплатил аренду на месяц: ну всё, ребятки, путевые заметки писать круто, но разгон слишком мощный. Мне нужен перерыв, нужно бросить якорь. Две ночи мы проведём с Ж., потом она полетит в Малайзию, а я останусь здесь. Ну как, придётся только продлить визу, съездив на мопеде в Лаос... Два отдельных приключения у двух взрослых людей.

Я зацепил рюкзак на брюхо и выехал на дорогу. Очень странно после семи часов в поезде сразу же пересесть на мопед. Столько мельтешения, штрихов, за которыми надо следить. Не прошло и полминуты, как дедок в трёх метрах впереди нас въехал мотиком в открывающуюся дверцу автомобиля. Скорость была небольшая, обеденная жара нависала, дед брякнулся и барахтался на своём металлическом пони. Хоть повреждения и были минимальны, но он очень неуклюже застрял между двумя машинами, и на помощь бросились человек пять, не считая водителей. Обгоняя, я пытался разглядеть, сломано ли что-то, поцарапаны ли дверцы, да и залип.

— Поехали, мы тут явно будем лишними, — сказала Ж.

— А? Давай покушаем, потом в банкомат, а потом уже заселимся.

Два дня было тепло и солнечно. Побывали на могиле Мыша, помянули его, поужинали с Мишей и Катей. Я и Ж. сделали совместную песню, чуть поработали — и морально подготовились к предстоящим путешествиям. Вот и вторая ночь закончилась, нужно выселяться из очередного номера. Стоило мне отвезти Ж. в аэропорт, как погода резко переменилась. Давно хотел пожить под горой и выбрал на две ночи, которые должен был провести один, маленький номер в мотеле на окраине. Хозяин долго не мог понять, почему в программе указано не моё имя.

— Женя Мельникова из май вайф, — говорил я. — Ши букид рум фо ми.

Он подозвал свою дочь-подростка, и та быстро разобралась что к чему при помощи смартфона. Я вошёл в маленький номер. Интернет худо-бедно работал, рабочего стола не было, лишь тумбочка, даже чайника не было. Но отдельные туалет и душ (горячая вода только утром) — уже прекрасно. Ещё у меня был план перечитать «Стихотворения в прозе» Тургенева, чтобы напомнить себе, что он совершенно заслуженно считается великим классиком. Также я хотел обойти район и предчувствовал радость ребёнка, оставленного одного на даче. Всё в шаговой доступности: горные ручьи, наш любимый пляжик, надежда встретить семейку обезьян, турник, раскуроченные старые автомобили у обочины между проводов и сосен, перевёрнутые лодки, равнодушные дымящиеся паром холмы.

Я отвык спать один. На одну подушку положил голову, вторую обнимал. Мне снилось, что у меня болит правая рука. Может быть, она и на самом деле болела от дождливой погоды — говорят, всех зрелых людей тревожат старые переломы в ненастные дни. Правая была сломана в отрочестве, а сейчас я спал в той же позе, что и в своё мучительное половое созревание. Мне снова было тринадцать, но на этот раз перелом был открытый. Мачеха смазала чем-то кисть, забинтовала. Кот набрасывался и кусал это место.

— Он дуреет от этой мази! — сообщал голос.

Проснулся, поворочался, опять уснул. Кто-то неистово орал, прерываясь, только чтобы замахнуться для удара. Не смог понять, где я, боялся, но всё же вышел в коридор. В этом чистилище аудиоспектакль был только для меня. С третьего этажа стал тихонько спускаться. Главное — ничего не увидеть. Всхлипов, криков, злого недовольного бормотания, отчаянного подросткового плача хватило, чтобы воссоздать картинку. Дочка загуляла ночью, и её заподозрили в разврате. Суровые удары ремня врезались в её зад. Я стал шуметь тапками, обрушивая свой вес на каждую ступеньку, застыл и заорал на весь мотель:

— Excuse me!

Тишина. Когда я почти спустился, увидел в маленьком холле, среди мопедов и холодильника с водой и пивом, растерянного хозяина в шортах, он сказал довольно дружелюбно:

— Айм сори. Ит воз ми.

Я перегнулся с лестницы и заглянул в кухню. Жена хозяина отрешённо смотрела в стену. Дочки не было, но я знал, что она где-то рядом, я слышал всхлипы. Я поднялся в номер и лёг. Пытаясь унять волнение, прочитал несколько стихотворений в прозе, одно страшнее другого, а потом толкование сна про кота, кусающего руку. На меня должна внезапно упасть крупная сумма. Ну-ну, наверное, речь о той двадцатке, что мне должен лейбл. Впервые месяца за два принял таблетку снотворного zepam. Я понял, что с утра не буду готов спросить у владельца позволения воспользоваться их чайником.

Муж подарил мне маленький спин-офф — первое самостоятельное путешествие.

В дорогу я скачала книжку американской певицы Патти Смит «Поезд М». Этот текст — ода путешественникам без цели, а воспетые в ней часы без стрелок стали моим талисманом. Я отключила сеть телефона и убрала наушники, решив полагаться на офлайн-карту и внутренний ритм.

Когда-то в недрах Лумпура нашли олово. Край быстро колонизировали британцы, затем оккупировали японцы. Сейчас его населяют индусы, китайцы и сами малазийцы. Их соседство выглядит мирным: на остановке сидят девушки в хиджабах, напротив них подруги задирают друг другу юбки, размазывая по голым бедрам крем от загара. Свиные лакомства продаются через стенку от халяльных, а в китайской лапшичной уточняют, класть ли в суп лук и чеснок — местные буддисты их не едят.

Я заметила, что солнце здесь встаёт и садится позже, чем во Вьетнаме, а ориентироваться на местности помогает четырёхсотметровая игла-телевышка с круглой бусиной сверху, воткнутая в самый центр города. Что розетки здесь с тремя отверстиями вместо двух, а мотиков на улицах в разы меньше, чем машин.

Подглядела на улице за съёмками кино, охраняемыми женщинами‑полицейскими, видела на потолке своего номера стрелочку — направление на мусульманскую Каабу, встретила несколько кошек и ни одной собаки. Наблюдала, как индусы хохотали у буддийского храма, а китайцы выстраивались в очереди у магазина «Луи Виттон», разновозрастных бегунов в спортивных маечках и городской автобус с надписью «Палестина будет свободной». Гуляла по ботаническому саду, напоминающему нью‑йоркский, но с тропическими цветами и деревьями. На входе можно взять карту для детей и пройти парк как квест, но я зашла с другой стороны и случайно оказалась одна среди оленей. Двое из них смотрели друг на друга и дрыгались, а потом легли вместе в вырытую ими ямку. Ещё трое пили воду.

Дважды я оказывалась за столиком у окна в хипстерской кофейне Etc., где нашла лучший по всем параметрам завтрак. А к башням Петронас — железным небоскрёбам, соединённым мостом, — я случайно пришла ровно в 21:00, когда из дырок в асфальте с грохотом брызнули струи воды, обливая визжащих детей и зевак вроде меня.

Но самый кайф был в музее современного искусства UR MU. На старом телевизоре я увидела хронику демонстраций 1997 года, когда в стране случился мощнейший финансовый кризис. Следом шла инсталляция из пяти медных проводов. Выгнутые в форме арабской вязи, они обозначали пять категорий книг, запрещённых в Малайзии. На каждый провод было нанизано по железному кольцу. Эти кольца следовало провести через провод, и, если они соприкасались, раздавалась мерзкая сирена.

Третьим объектом, захватившим моё внимание, была чёрно-белая картина, на которой обезьяна и парень, обрастающий лианами, тащат из воды девушку. Лица парня и обезьяны повёрнуты к зрителю, а девушка, почти скрывшаяся под водой, продолжает смотреть на парня.

Поднявшись выше, я оказалась на пустой крыше между небоскрёбами. Я села на пуф и подумала, что за три месяца в Азии люди вокруг превратились для меня во флору и фауну. С вьетнамцами мы обмениваемся бесконечными «спасибо» и «здравствуйте», а отечественные пляжники, приближаясь друг к другу, затихают, стараясь не выдать себя.

Работы малазийских художников первые завели со мной серьёзный разговор. Так я поняла, зачем нужно искусство.

Взлетаем. В самолёте рядом со мной пустое кресло, оно напоминает, что под облаками меня ждёт компаньон.