Топонимы; масштаб, часть десятая

Другие фрагменты дневников Алёхина читайте тут, новые главы появляются в «Номере» каждые две недели.

— Мне пришла очевидная, но трогательная мысль. Что они, вьеты, хотели такой жизни, и она у них теперь есть, — сказала Ж., имея в виду вот этих людей, живущих в Донгхое и пришедших с детьми на площадь; этот вечер; чистый уютный мир обустроенной провинции с геометрически равномерными кварталами, историческими памятниками, деревьями вдоль дороги; город, в котором весь день повисал лёгкий туман, а ещё три чищеных кокоса из магазина в одной упаковке-сетке, которые мы купили; услужливого толстого геймера на ресепшене; наш уютный маленький номер; мосты с неоновой подсветкой; разрушенную церковь, оставленную как память о беспощадности войны, и вечерних танцующих под ней бабушек.

Ещё Ж. сказала:

— В этот раз мы хотя бы чуть-чуть лучше поняли их душу.

— Подожди, доберёмся до столицы, окунёмся в серый смог и точно поймём.

Мы сидели на ступеньках гигантской пустой сцены под звёздами и каменным Хошимином. С ним — каменные ребёнок с цветами и преданные товарищи. Центральная площадь на островке-цитадели, окружённом квадратным рвом с голубой водой. Подобная площадь была в городе Туйхоа.

Глаза Ж. слезились.

— Что ж. Пошли за вещами.

***

Ж. уснула на стульях в зале ожидания, а я сидел рядом, на крылечке станции. Ощущение глубокой ночи в Азии приходит раньше, в десять улица, близкая к центру, была пуста. На парковке стояли две машины, в которых спали таксисты, деловито обегал владения чёрный пёсик. Ещё была женщина из круглосуточного магазинчика с фигурой борца и страстным взглядом подростка, пытающегося разгадать смысл жизни. Когда к станции подъезжали новые люди (на этот раз из пассажиров были только иностранцы: в основном французы, пара англоязычных пенсионеров и, кажется, одного японца привёз мототаксист «граба»), женщина подходила, указывала в направлении своей продуктовой лавки, зазывала настойчиво, смущая. Её благодарили, но никто не взял у неё поесть и выпить в дорогу.

Иногда женщина садилась на ступеньки рядом со мной, бормотала что-то. Как будто у нас ночная смена в кино, подумал я. Один раз рядом примостился и чёрный пёсик, какой же он был красивый и аккуратный!

Поезд отъезжал в полночь. Мы показали билеты, влезли в вагон и чуть застряли из-за французов в коридоре. Они не могли разобраться, у кого какое место. Наконец одна девчонка спросила:

— Вотс йо плэйс гайз? — и, уплотнившись с подругой и гигантским рюкзаком в чьё-то купе, пропустила нас.

Простыни были застелены, подушки и одеяла упакованы в полиэтилен, наши места нижние, соседей не было. По цене и убранству примерно на том же уровне, что в усреднённом российском вагоне. Полотенец только не хватает, но есть салфетки. Мы уже легли, когда вошла проводница. Она спросила, всё ли нас устраивает и не хотим ли мы перейти в купе, где точно никого не подселят; нас всё устраивало и так.

Проводница пожелала хорошей ночи, сама выключила свет. Засыпая, я почувствовал, что на теле всё ещё морская соль. Не удержавшись, искупался голышом после выселения, когда мы оставили вещи в фойе гостиницы и пошли гулять. Видимость была метров на пятьдесят вокруг нас, другого мира не существовало. Я вынырнул, поплыл к Ж., которая развалилась звёздочкой на песке, и меня напугали рыбки, взметнувшиеся несколько раз бодрым косяком.

До сих пор никого не подселили, а уже утро. Ж. читает, я пишу, прохладный воздух от кондиционера обдувает ноги в шортах. На стенках над нашими шконками — акриловые цветы.

Поезд остановился. За окошком гора, деревья, высоковольтные линии, серое небо. Часа два-три до Ханоя, и кажется, что это ещё не смог, а естественная атмосферная серость. У нас на столике искусственный цветок и прикрученная на саморезы к столешнице золотистая подставка для непонятно чего в форме трёхколесного велосипеда.

Вот опять поехали. Можно достать ноутбук, перекинуть на него этот текст, который я сейчас вбиваю в телефон. Записать песню под стук колёс. Эта жизнь — моя воплощённая мечта.

— А знаешь, почему колеса поездов стучат? — спрашиваю у Ж.

По лицу понимаю, что сейчас она пытается угадать ответ.

Поезд прибыл на станцию в районе полудня. В ожидании такси мы выпили самый вкусный кофе, какой встречался за поездку, правда, столешница, не прикрученная к ножке-стволу, несколько раз чуть не перевернула чашку мне на колени. Не смог разобраться, облака над нами или смог, но пару часов было почти уютно, а во второй половине дня городская серость всё же взяла верх над хорошим настроением.

Пруд — самое сердце исторического центра. Раньше здесь была средневековая столица, а сейчас лежит Хошимин в своём мавзолее. Пагоды, музеи, президентский дворец — то, что мы стали бы смотреть, если бы в моих планах на первом месте не стояла запись куплетов.

Только узкая дорога, подобная бешеному ручью с непрерывным мото-, авто-, велопотоком, разделяла отельный тротуар и воду. Деды тренировались на снарядах, а бегуны мчались чуть ли не под колёсами, не смущаемые шумом, дымом выхлопных труб, сигналами клаксонов, в пыльном воздухе, мимо посеревших и выцветших кустов. Я обратил внимание, что пруд, хоть широкий и раскидистый, но совсем мелкий, и чуть ли не на середине можно увидеть рыбаков, прогуливающихся в резиновых комбинезонах. Некоторые из них взбирались на редкие камни, с которых, застывшие с удочками, походили на экспонаты.

Извилистой улочкой, местами становившейся такой узенькой, что не разойтись человеку и мотоциклисту, через бесконечный рынок бакалеи, овощей и поношенной одежды мы вышли к монастырскому кафе. Мне махнул ожидавший нас приятель, который живёт тут несколько лет и работает преподавателем английского в детском саду:

— Видимо, открыли веганский хавчик рядом со страданием животных! Чтобы мы не забывали, — пошутил он, указывая на зоомагазинчик, у входа в который одна на другой стояли десятки клеток с пушистыми дежурно лающими собачками.

Приятель провёл нас с Ж. в помещение, где среди книжных полок во все стены были установлены низкие столы, а вокруг них разложены подушки. Здесь явно только что прошла масштабная трапеза, на столах — сотни тарелок с объедками лапши, супа, риса, кимчи.

— Популярное место!

— Так, может, просто будем доедать?

— Да, кстати, — сказал приятель. — Но вообще я впервые здесь такое вижу.

Монах быстренько разобрал для нас уголок и вручил меню. Приятель посоветовал блюда, которые, на его вкус, здесь стоит попробовать: суп с лапшой и поддельным крабом, немы с растительным мясом. Он сделал заказ по-вьетнамски, и монах ушёл на кухню.

— Ого, как ты хорош! — сказала Ж.

— Тут говорят не так, как на юге, — сказал я.

— Это точно.

***

Два часа мы просто гуляем, слушаем рассказы приятеля о том, как он живёт. Для меня все истории тонут в столичном гуле. Я ничего не запоминаю. Дома, дворы, гостиницы, магазинчики, люди в зимних куртках и поддельных кроксах на босу ногу сливаются в однородную массу. Наконец приятель ведёт нас к себе, и я очень рад оказаться в тихой студии на пятом этаже.

— Погодите, у меня есть гостевые тапки. Квартира моя подустала, но я пока ничего лучше не нашёл, — говорит он, отпирая дверь ключом.

Я падаю на диван, наслаждаясь каждой секундой тишины. Приятель заваривает чай, рассказывает, как однажды у него поселилась крыса, а в другой раз залетела летучая мышь и не соображала, как выбраться. Стены серые, под потолком заметные разводы плесени, от которой до конца не избавиться в душном и влажном климате. Бельё толком не сохнет, когда становится холодно — повисают пыльные облака.

— Почему бы тебе не переехать к морю?

— В два раза меньше платят! Да и привык уже, и к своим детям, и к городу.

Вскоре начинают появляться друзья приятеля — русские ребята, всем около тридцати лет, работают тоже учителями. Помимо нас троих, четыре человека, каждый из которых тоже пишет реп. Мой приятель становится чем-то вроде куратора. Он разбивает нас на команды, на «чёрных» и «белых», ставит музыку и приглашает к микрофону. Стол с ноутбуком и звуковой картой стоит посреди комнаты, между двумя диванами, входом в ванну, в которую они все по временам отходят покурить, и кухонной гарнитурой. Кому-то приходится набрасывать черновики, пространство давит.

Я не делаю записей, надеваю наушники и несу в микрофон любую ерунду, какая придёт в голову. Получается даже срифмовать, немного задиссить накуренных учителей, себя, рыбаков в пруду, ханойский воздух. В целом это хорошее времяпрепровождение, даже срываю небольшие аплодисменты, что мне очень льстит.

— Мы пойдём, — говорю я приятелю. — Сил совсем нет.

— Эх, всего девять! Я поспорил, что ты вытерпишь нас до девяти тридцати.

Я не понимаю, шутит он или нет. На всякий случай потрясаю указательным пальцем перед приятельским носом:

— Ваше поколение не знает принципов, не знает страха!

***

Несмотря на то что время позднее, Ж. агитирует меня взять с собой в гостиницу пива, орешков, десерт. Всё-таки это последняя ночь во Вьетнаме. Я и сам сегодня не хочу быть занудой и готов нарушить режим. Мы поднимаемся на лифте в номер, стелим полотенце под ванной, набираем в неё воду, умещаемся вдвоём. В метре от нас за окном шевелится крона дерева. Очень вкусно пить пиво с тигром на этикетке. Ж. похрустывает орешками.

— А хорошо же?

— Ещё как!

Нам ещё нужно купить зимние куртки. В Иркутске будет минус пятнадцать. Пока мы на пике блаженства и отдыха, но скоро международный перелёт с неудобными сиденьями и двухчасовыми очередями на таможенный контроль. А потом настоящие концерты, настоящий тур по России. Уже вот-вот.

Очередь в аэропорту казалась бесконечной. Приятель сказал, что мы успеем пройти регистрацию и погулять у терминала. Хотя он ни в чём не виноват, я закинул ему сварливый видеокружок в телеграм, чтобы полюбовался на вавилонскую толпу. Приятель ответил, что с таким не сталкивался — может, ночью такое бывает! Его дневные вылеты проходили всегда куда проще.

Два с половиной часа мы продвигались зигзагами по ленточному лабиринту среди вьетов, китайцев и японцев.

Перед лентой всех заставили разуться.

— А вот бабушки всегда молодцы! — сказала Ж., указывая на пожилых европеек, которые в ручную кладь не тащили рюкзаки и мини-чемоданы, только лёгонькие дамские сумочки.

Перед посадочными воротами я упал на сиденье, а Ж. пошла тратить оставшиеся донги. Прошло не больше двух минут, как парень в форме стал выкрикивать:

— И-икутск! И-икутск!

Он напевал и напевал это слово, юный вьетнамец, уловивший байкальскую тоску названия, но не умевший произнести звук «р». Ж. затерялась в магазинах, я выглядывал её и, хотя запас времени ещё был, не мог не волноваться от этого тревожного «и-икутска».

Выцепив взглядом Ж. вдалеке, я оставил вещи и побежал за ней. Ну не потратили, да и хрен с ними.

— Давай прямо это!

Я схватил в ларьке первое попавшееся — воду и холодный чёрный кофе в красивой стеклянной бутылке 200 мл. Скоро я уже спал между Ж. и небольшим мужичком, который занял наше место у окна, о чём я постеснялся ему сообщить. Проснулся только отказаться от еды, которую разносили проводники. Ж. поделилась этюдом:

— Стюардесса спросила по-русски: курица или рыба? Вьетнамцы не поняли. Тогда она спросила: чикен ор фиш? Они всё равно не поняли, тогда она сделала так...

Ж. сложила ладошки, изобразила движение рыбы в воде, а потом перекрестила кисти и помахала в воздухе.

— Кон ка — рыба, кон га — курица, — похвастался я знанием и уснул.

***

В иркутском аэропорту мы снова застряли. Очередь была общая с иностранцами, образовалась пробка из трудовых мигрантов.

— Это все с нашего самолёта?

— Нет, это, скорее всего, из Узбекистана.

Мы прислушались, чтобы разобрать, что там происходит.

Кофе из Ханоя очень пригодился, мы прихлёбывали его как виски.

— Ка-фе дэ-эн, — мечтательно сказала Ж.

— Дэн да-а, — отвечаю я.

Правда ли это, что нас не было несколько месяцев?

У аэропорта я глубоко вдохнул воздух Сибири, сухой, свежий. Раннее солнечное утро, минус пятнадцать, но к обеду прогреется до плюс трёх, и всё потечет.

Я пытаюсь понять, что я чувствую прежде всего, вернувшись в Россию? Наверное, что всё здесь немного проще, что мне не надо переводить каждую мысль. На что я обращаю внимание в этот раз? На замёрзшую дорожную пыль, на то, как много свободного места, на редких людей, на расстояние между ними.

На то, как приветливы женщины, на то, как отстранены мужчины. На ощущение ранней весны. Запах булочной, кофейного автомата, извёстки в подъезде. Всё чаще в России бесконтактное заселение. На уровне глаз, справа от входной двери, маленький сейф с кодовым замком. Вводишь шифр, отпираешь чужую дверь. Бросаешь рюкзак, снимаешь куртку, проходишь на кухню, приоткрываешь окно.

Ещё я собираюсь сходить в бассейн (собирался и в Ханое это сделать, но ближайший к нашему жилью оказался закрыт).

Завтра — 8 марта, первый концерт (речь о концерте в Иркутске в 2025 году. — Прим. ред.). Значит, нужно хорошо есть, хорошо спать, чтобы быть в состоянии таскать, продавать, подписывать книги, орать песни в микрофон и придумать отговорку, почему раньше я фотографировался с людьми, а теперь нет.

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.