Топонимы; масштаб, часть пятая

Катя сидела в мастерской и переделывала одну из руколепных своих ламп.

— Почему вы шепчете?

— Это чтобы тебе не мешать, — ответила Ж.

Я слышал, что шёпот, наоборот, заставляет человека прислушиваться, тогда как если просто тихо говорить — это будет лучше; но всё равно всегда автоматически шепчу в ответ. Мы пересобрали чемодан и рюкзаки с прицелом на пляжный отпуск и пошли заселиться в номер, который сняли неподалёку на одну ночь. Сперва мы хотели переночевать прямо у ребят в мастерской, но всё-таки слишком тесная кушетка, и чтобы спать на ней, нужно напиться значительно сильнее тех пределов, что я себе очертил.

В фойе мотеля стоял аквариум с огромной одинокой оранжево-золотой рыбиной. На чёрном фоне красовалась фотографическая луна, подчёркивая трагедию. Тёмный куб воды, ни единой водоросли, ничего, стерильная пустота.  

— О господи! — сказала Ж. — Что за люди? Они оставили её совсем одну. 

Но можно было различить ещё одного узника. Чёрный и маленький, он сливался с фоном, то ли декоративный скат, то ли карликовый сом, в приглушённом свете пасмурного дня было не разобрать.

Номер походил на одиночную палату в психушке. Окошко и больничный запах, один раз мне довелось в такой лежать, спасибо связям в администрации Тулеева — звонок другу спас меня от забвения в общей палате кемеровского «Больничного городка». Мы нашли место для перекуса и выпили там из супермаленькой бутылочки, чтобы подготовить печёнки.

А потом случился крысёнок по имени Мыш.

Он сидел, застывший, закрывшийся лапками, неподвижный и не готовый бороться, на дороге между строящимся отелем и массивным кондоминиумом. Здесь мы любили год назад побыть вдвоём, посидеть на море, пофотографироваться у большого заасфальтированного пустыря. Как же было тепло прошлой зимой. Сейчас и в толстовке прохладно. Редкие пальмы качали своими листьями на ветру.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю.

Я отнёс Мыша к траве, сел рядом, стал наблюдать. Я подумал, что, если переводить на человеческие годы, ему где-то от двух-трёх до пяти. Скорее всего, малыша потеряли или бросили.

— Если мы будем рядом, за ним никто не сможет вернуться, — сказала Ж.

— Но если мы его оставим, он точно сдохнет. Ночи не проживёт.

Ж. почитала в интернете, что первым делом нужно отойти на расстояние и подождать. Может быть, Мыша заберёт мать. Но решение нужно было принимать. Десять минут, согласен, ответил я. Он явно тут уже давно. Мы отошли, посмотрели на волны, вернулись. Я отогревал его в руках. Ж. погладила его. От тепла парнишка явно оживал, сперва чуть шевелился и вяло уползал. А потом понял, что рука — друг и тепло.

Ж. сидела над Мышом на корточках, а я сбегал до магазина за водой и молоком. Было решено взять его в мастерскую. Даже если он не выживет, лучше ведь провести время с нами? Миша и Катя не стали ругаться и даже согласны были за ним приглядеть ближайшие две или три недели, хотя сам я уже собирался протаскивать его в самолёт. Ж. выступала категорически против этого. Сначала Мыш не мог пить молоко из крышки, зато, видимо принимая кожу ладони за сиську, он покусывал политую молоком руку. Когда Мыш отогрелся, с него спрыгнули пара мелких красных клопов, и я раздавил их.

— Зачем вмешиваться? Надо его оставить где взяли, — повторяла Ж. — Иначе как он потом вернётся в стаю.

— У тебя представления из мультиков. Его уже не возьмут. К тому же — я не могу. Он уже случился.

Мы жарили кукурузу на углях, выпивали, попутно сооружая в кастрюле логово: постелили пелёнку, налили в крышечки от пластиковых бутылок молока и воды. Скоро пацан научился пить из крышки, окуная туда мордочку, а потом задирая вверх. Он норовил забраться в руку. Явно не хватало тепла. Дважды его брала Катя и куталась с ним, он дважды терялся в складках пледа, и мы все вместе выискивали Мыша. В мастерской включили обогреватель. К пелёнке ему доложили чистую тряпичную перчатку, в ней он мог спать, пока мы гуляли по району, а я аккуратно держал всю эту хатку с малышом на руках.

Зато у нас были удобные места — через проход друг от друга у аварийного выхода. С утра Миша мне уже прислал кружочек в телеграме с отчётом о том, как встретил утро мой приёмный сын. Увижу снова его не раньше чем через три недели. Рядом со мной посапывал пузатый индус, со своими серыми усами и носом тоже чутка похожий на крысу. Казалось, что пахнет специями. Я представлял тельце Мыша в руке. Как он нуждается во внимании и тепле, вспомнил, как нерешительно Ж. гладила его одним пальцем и он буквально на глазах размораживался. На всех процедурах досмотра я прикидывал, что мог бы протащить Мыша в самолёт, что со мной ему было бы лучше.

Или мне с ним.

Перелёт до острова Фукуок занял всего два часа. У меня — день лечебной голодовки, на несколько ближайших понедельников решил установить такие, по ноль калорий, дни. На выходе из аэропорта сразу почувствовалось, что погода идеальная. Двадцать семь градусов. Несколько дней назад, в острый период тоски по дому, мне уже стало казаться, что все города и улицы во Вьетнаме одинаковые. Скучные вывески, агитационные плакаты, мопеды, рынки, мусор у обочины, инвалиды на перекрёстках, лотерейные билеты, заведения Chay и другие. Но на Фукуоке всё было немного по-другому, свежее, живительное. Если он и является младшим братом разрекламированного Пхукета, то за пятнадцать лет туризма ещё не развратился настолько, как старшой.

«Как хорошо, как хорошо», — говорил я, глядя в окно.

Ж. кивала при виде широкой прогулочной улицы, зелени, голубизны моря. Это стало возможным благодаря заметкам. Мне захотелось посетить больше мест, описать их, захотелось получить место в новых гостиничных номерах и прогулки в обмен на тексты. Номер маленький, дешёвый, но уютный. Ж. пошла на разведку, пока я сел поработать на пару часов, а потом уже плыл в прозрачной воде. Идеальная температура, и плыть можно было сколько угодно, не замерзая, но и не чувствуя зуда от планктона, который размножается, если слишком тепло. Нам на ресепшене даже впарили массаж со скидкой для постояльцев, и вечером мы улеглись на столы.

— Как матрасники, — заметил я. — Да, не хотелось бы так жить.

— Но на две недели то, что нужно. Спасибо тебе.

— Мыша не хватает.

После заката, собираясь провести стрим на YouTube, я подключился к вайфаю, увидел грустное лицо Миши Лебедева в кружочке телеграма и понял, что посмотреть это не смогу. Миша снял несколько документальных фильмов и один сериал про тяжёлую судьбу крымских стриптизёрш, но не стал от этого циником. Использовав функцию распознавания речи, я прочитал следующее сообщение:

Вскоре он прислал фотографию могилки, сказал, что устроили ему проводы со всеми вьетнамскими почестями. Вместо памятника водрузили кусок глиняного плафона, что лепила Катя. Я написал в ответ, что обязательно микродозну на этой могилке, как только вернусь в Дананг, и поблагодарил Мишу.

— Три раза за пару недель, — сказал я. — Четыре человека не смогли помочь ни одному животному. Только книги и писать, во всём остальном никакого толку от людей.

— Иди сюда.

Какое-то время стояли, обнявшись, и призраки птицы, собаки и Мыша с нами в маленькой комнате кружили сквозь стены, как внимательные неосязаемые дроны. Всё же я сел поработать, не смотреть же в точку. Справа от моего рабочего стола — окошко. Многое видно: море, огромный мост через мелководье, ведущий к стоянке гигантского города-лайнера, начинающий свою смену ночной рынок, проезжую дорогу, далёкую гору, храм, жилые кварталы. Воздух остывает.

Название острова переводится как «Богатая земля».

Фукуок — остров, состоящий из застывшей лавы. Вроде как это значит, что земля здесь полна минералов и плодородна. Небольшой город Дуонгдонг (так этот город называют русские, официальная транскрипция — Зыонгдонг. — Прим. ред.) находится в самом сердце острова. На этот раз мы интуитивно попали в лучшее для нас место: здесь есть где погулять, есть на что посмотреть, есть что пожрать не по туристическому «конскому» ценнику. Заведений типа «веганский буфет» в радиусе десятиминутной прогулки от нас как минимум три штуки.

Разглядывая карту и читая отзывы на отель ещё перед поездкой, мы натыкались на замечания по поводу отсутствия нормального пляжа — или вовсе отсутствия какого бы то ни было пляжа. Ничего подобного: несмотря на мажорные отели у берега, везде остаются дорожки и тропы, и никто не мешает нам проходить к морю. Более того, я свободно пользуюсь душевыми от этих отелей и, не получая нагоняй с их стороны, часто испытываю искушение завалиться к роскошным толстым людям (преимущественно русским и китайцам) на утренний шведский стол.

Перед пробуждением слышу из монастыря медленные удары в колокол, и это значит, что скоро зазвонит будильник. Встаю в шесть с небольшим и выключаю его, выпиваю чашку фильтр-кофе и иду плавать. Ж. любит, когда кофе немного остыл, она поднимется, когда я выйду, получит свою дозу перед пробежкой или прогулкой.

Тем временем добираюсь до асфальтированного спуска к пляжу, небольшой пустой в это время стоянки для мопедов и паре закрытых палаток. Иду по ступенькам, что ведут прямо в воду. Снимаю псевдокроксы, перебираюсь через бетонированный фрагмент, иду босиком по песку. Сиамский залив — первое море моей жизни, первое серьёзное впечатление, и я даже упомянул его в одной из ранних песен. Помню тайского старичка в модных обносках и с сигаретой, по пояс в голубой воде на рассвете, бессмысленно и мудро смотрящего вдаль. Это было в Паттайе в декабре 2011 года, мой первый отпуск (и, кажется, последний), а потом совершенно чистую воду на острове Чанг и как Оксана удивилась: «Ты, оказывается, нормально так плаваешь!» Тогда впервые сел на мопед и объездил весь Чанг по периметру и все серпантины — хотя всю ночь ворочался, представляя неминуемую аварию. Я прохожу сотню метров по берегу вдоль россыпи элитных бунгало. Территория странно украшена: здоровенные шахматные фигуры, неполный набор на мраморной доске, статуэтки сомнительных идолов, скульптуры дельфинов в анапском стиле. Уже светло, но пока не слепит, ведь мы поселились на западной стороне. Я оставляю обувь, кепку, футболку и блокнотик для репа под верёвочными качелями, подвешенными к пальме. Захожу в воду, опять удивляюсь, что она чуть теплее прохладного утреннего воздуха. Плыву, разводя пространство ладонями, несколько гребков, ухожу рыбкой под воду и работаю ногами и тазом, пока не выдохну весь воздух; видимость хорошая, температура воды — идеальная. У меня аллергия на половину элементов таблицы Менделеева, но здесь я перестал чесаться.

В Сиамском заливе прилив один раз в день, а не два, и в этом полугодии он будет совпадать со световым днём. Редкая водоросль может испортить удовольствие, но я уже привык. Не запаникую, если её хилые ручки дотронутся до плеча или макушки. Много раз мне доводилось описывать водоёмы и купание в них, и в моменте многие получают высокую оценку. Я рад снова поставить на этот пьедестал свою первую любовь. Посмотри, я уже не приехал сюда в отпуск, как обычный плебей, и теперь могу совмещать работу и путешествие.

Я выхожу из воды вместе с солнцем, которое слегка слепит начинающие зудеть глаза. На берегу появляются первые туристы: бабушки неопределённой национальности, китайская семья, коренастый гопник в трусах и с православным крестом, похмельем и утренней сигаретой. Приветствую его едва заметным почтительным кивком. Аппетит уже зверский, но у меня режим. Должно пройти около шестнадцати часов после вечерней трапезы. Поэтому пока набросаю несколько строк в блокнот, поднимусь в номер, запишу свою ежедневную песню на диктофон. А там как раз с пробежки вернётся Ж.

Бесплатные автобусы ходят от аэропорта до лжегорода, который построил Фам Нят Выонг. Это единственный долларовый миллиардер Вьетнама, которому сейчас пятьдесят шесть. Он получил образование в России, а первый успех в бизнесе заимел, накормив «голодных украинцев» лапшой быстрого приготовления в начале нулевых. Перед возвращением на родину он как-то удачно продал свой бренд компании Nestle, возможно, сделка ещё как-то касалась его души и дальнейшей удачи во всех начинаниях. Теперь Выонг в состоянии не только содержать роскошный остров, но и занимается производством автомобилей, мотоциклов, смартфонов, в основном под маркой Vin; строит гостиницы и целые плавучие казино-города. Дяденьку ещё называют вьетнамским Трампом. Мы вскарабкались в чистенький автобус и едем на север. Просто провести время.

Через полчаса выходим на улицу, сделанную будто по проекту бездарного игрока в Sim City. Не получается избавиться от ощущения ненастоящести.

— Шоу Трумана! — говорит Ж.

— Как хорошо, что мы живём не здесь.

Песок здесь будто полит «Белизной», а вода голубее, чем у нас на районе. Все купальники кажутся мне красными, люди, на которых они надеты, — полыми куклами. Мне нужно «опробовать водоём», и я плыву между туристов, но и через тридцать метров встаю на дно, и воды по-прежнему мне по грудь. Кажется, что вот-вот уткнусь в край симуляции, хочу к нам, хочу домой. Вылезая на берег, слышу русскую тамаду:

— Сегодня в два часа у нас конкурс по строительству замков из песка.

Душевая оказывается нерабочей, раздевалки здесь нет. Зато Ж. придумала шутку про конкурс воздушных замков. Мы идём гулять по поддельным кварталам, у меня преет в невыжатых трусах, на которые я натянул шорты. Видим музей игрушечных медведей, кучу пустых кафе, новенькие, но уже заброшенные здания, искусственные каналы. Ж. взбирается на мост.

— Да ладно? Гондола!

В лодке сидит пожилая китайская пара. Гребец отложил вёсла, чтобы сфотографировать их. Мы идём вдоль ограждения, эта лодка, старички и их шкипер приковали взгляды. Я поворачиваюсь что-то сказать Ж., а когда оборачиваюсь, старика нет. Позирует только старушка.

— Куда он делся? Куда делся этот kashka? — переживаю я.

— Как ты его? Наверное, под юбкой у неё...

Дедок примостился на днище, чтобы старушка попозировала одна на фоне чудных этих зелёных волн и роскошеств. Становится слишком жарко, пора домой. Я вдруг вижу на тротуаре нормального деда, такого, каким я сам когда-нибудь стану. Он стоит тут в полном недоумении, тощий, по пояс голый и потный, а в руке держит банку пива. Не хватает беспардонности поднять на него фотоаппарат.

Если плавать два раза в день и стараться ни о чём не думать во время процедуры, все остальные дела выстраиваются в правильном порядке и как будто выполняются сами. Так удалось закрыть некоторые долгие редакторские проекты и даже один писательский гештальт. Киноповесть, написанная мной в соавторстве, на днях отправится на вычитку корректору. Мой подельник открыл ИП, новые книги нашего издательства скоро будут напечатаны. Ж. обновила дизайн для интернет-магазина.

Радость от гребков, счастье от погоды, кокосовой воды, приходящих в тонус мышц и в целом укреплённого здоровья есть — но вместе с этим мысленно я уже в России, еду по Сибири с концертами, продаю и подписываю книжки. Через несколько месяцев небо и земля опять сделают переворот — и захочется вернуться сюда, к вьетам, или куда-то в новые места и неведомые дали. Совсем плохо идёт обучение языку (лишь необходимый минимум, чтобы не потерять огонёк непрерывных занятий в приложении) и чтение исторической книги (пара страниц — и откладываю). Вместо неё захотелось перечитать по-настоящему качественной художественной прозы. Это были книги «Серотонин» Уэльбека и «Герой нашего времени». Разве можно представить что-то на таком же уровне? Чуть не взялся в очередной раз мусолить «Эвмесвиль» Юнгера, но это уже отбросило бы меня даже от интернет-магазина.

Вернулся к Библии, пока беспорядочно. За Екклесиастом, читанным вслух для Ж., несколько глав Нового Завета, но и на том не смог надолго сконцентрироваться. Слишком хорошо.

Мы арендовали мопед и поехали смотреть «Кокосовую тюрьму». Изначально её построили французы и содержали там вьетнамских борцов за независимость. Позже, когда США распилили Вьетнам на две страны, комплекс лагерей был существенно расширен, и здесь южане ломали коммунистов. Сейчас это музей со свободным входом. Ж. рассказала мне некоторые подробности о былых временах в этом месте, и я, признаться, даже надеялся, что мы не найдём вход или уткнёмся в санитарный день. Несколько раз мы сворачивали не туда, катаясь вдоль длинного забора. Подпрыгнув на кочке, я увидел куклу-надзирателя в зелёной гипсовой форме за несколькими слоями кудрявившейся колючей проволоки. Найдя парковку, мы поставили мопед и вошли на территорию, которую никто не охранял. Ни вахтёра, ни билетёра, ни женщины на стуле — будьте сами по себе.

В первой, ознакомительной музейной комнате нас встретила фигурка повстанца, вспарывающего себе брюхо тупым ножом.

Что меня по-настоящему пленило — стол с макетом тюрьмы со всем множеством бараков, обрамляемых кокосовым лесом и голубым берегом моря. Ж. наклонилась и смотрела сверху. POV всевидящего ока, и я ощутил, что всё это было реальностью. На секунду мне показалось, что там есть люди. Представился, насколько это возможно для мелкой частички бытия, Бог, знающий неизбежные мучения каждого и единственный способный преодолеть их в бесконечности себя. Не губернатор, не президент, даже не создатель городка в Sim City, способный всё прочувствовать только через аналогию со своим туловищем. Всегда от слова «всевидящий» мой разум начинал расщепляться. Я выскочил на воздух.

Бараки, проволока, куклы-люди, куклы-собаки, вертухаи и зэки. Азиатская семья из шести человек в одинаковых цветастых рубашках паслась на фоне металлических листов-стен.

— Вот это жуть! — сказала Ж. и попросила сфотографировать их и бараки.

Знаменитые «тигриные клетки» — маленькие карцеры под открытым небом, где человека сжигали заживо лучами солнца, а колючая проволока не давала ему толком разогнуться. Мы осмотрели несколько экспозиций на улице, прочли таблички с сопроводительным текстом, прошли через пару-тройку помещений. Покоцанные куклы были слишком страшны и реалистичны благодаря повседневным и экстремальным сюжетам: готовка, восстание, мытьё посуды, творческие занятия. У меня уже рябило в глазах, так впечатлился. Ж. рассказала, что южные вьетнамцы пытались хоть как-то скрасить жизнь уже сломленных врагов-северян, видя, что обезьяноподобные янки в своей пьяной жестокости теряют всякое чувство меры. Вот они сидят со своими кукольными мини-гитарками, окровавленные, в лохмотьях, один бедолага показывает аккорды второму. Другой старательно рисует, как ребёнок, отвлекаясь от повседневного ужаса.

— Враньё, та же пропаганда!

В любой момент экспозиция могла ожить, а ты уже начнёшь проживать этот ад.

— А если бы они были настоящими? — спросила Ж.

— Пойдём отсюда, пожалуйста. Думаю, в реальные лагеря экскурсии нам не по карману... К счастью!

Я уже тронул седло мопеда, но меня окликнул таксист. Я даже испугался, так он здесь был не к месту со своим роскошным Vin-мобилем, — и показал ему ключ:

— Байк-такси фор ю?

В отличие от индусов, вьеты не очень понимают моих шуток. Мы выехали с парковки вслед за его машиной и через пару километров свернули с окружной трассы в туристическую зону. Похоже, это и был тот лазурный берег, над которым нависали в музее десять минут назад. Я задрал голову вверх и сказал: «Спасибо!» Здесь, на юге, всё было как и на севере, только чуть лучше. Не походило на конструктор, на симуляцию, гостиницы, и городок, и даже пляж — естественные и удобные. Мы остановились у парковки, потом застолбили место в тени. Я почитал, Ж. искупалась, и наоборот. Потом прогулялись по гостиничному комплексу, нашли душ и помылись. Когда я фотографировал детей у бассейна — Ж. заволновалась и попросила этого не делать.

— Дети богачей, нельзя!

Она повела меня вглубь гостиничного городка, теперь запаниковал я.

— Мы заблудимся.

— Нет, просто идём и окажемся прямо на парковке.

Получилось.

Исследуя небольшие деревеньки в ближайших районах, Ж. хотела выбраться к одной ей известной точке. Нависло нехорошее предчувствие. Я увидел местных — деревенских жителей, они просто чалились. Жуткие типы в обносках. Пили пиво, ели какую-то гадость. Пара псов, изъеденных язвами настолько, что, казалось, с ними поработали гримёры Кроненберга, жалобно переругивались на куче объедков. Мужичок смотрел в никуда, болтаясь с сигой в гамаке, я увидел его через дыру от снятой калитки; узкие проходы между домов сквозили рыбной вонью. Не хотелось оставлять здесь мопед и смотреть рыбацкие угодья. Но Ж. встала и пошла куда-то к воде, которая голубела за пеленой гнилого квартала. Мы уже вдвоём следовали за мужчинкой, шаркающим сланцами по липкому бетону. Он держал мяукающий мешок котят, а потом вытряхнул их, слепеньких, на свалке, недалеко от очень local причала. Я стоял поодаль, а Ж. рядом с ними — прямо над несчастными созданиями, маленькими тигрятами, которых скоро высушит солнце. Meo, мео, мео — «кот» по-вьетнамски. Они пытались утвердиться через писк, прежде чем уйти. Некоторая бабка, проходя мимо, посмотрела на Ж. — так же, как Ж. смотрела на котят, забирая себе чуть-чуть этой невыносимой внезапной несправедливости. Но ни бабка не могла спасти этот маленький мир, ни Ж., ни тем более я.