«Да, хороший город Ленинград, если любишь поэтов и мистиков»

«Goodbye, America, where I’ve never been; I will float forever in my paper boat...» Аркадий повторял по-английски слова песни, звучащей из красного пластикового кассетника. Хотя многие поэты в разное время высказывали и смирение, и досаду по поводу своих материальных условий (включая долгое отсутствие доступа к таким художественным материалам, как «западные идеи», которые, как им казалось, были в избытке в нашем раю вещей), они всё же считали, что чего нам не хватает, так это их света...

Свет в ресторане горел, но еды там не было. «Почему он остаётся открытым?» — спросил я Малявина. «Потому что мы развивающаяся страна», — ответил он. Во время нашей экскурсии по городу мы останавливаемся возле квартиры Шкловского. На другом углу — «Дом молчания», где когда-то жил Бродский и другие эмигранты. Затем мы едем по району, описанному в «Преступлении и наказании», минуя дом, где в последние годы жизни жила Ахматова. Имя Пушкина свято. Ленинский броневик — памятник в городском парке. Окна Набокова выходят на улицу, находящуюся в состоянии ремонта. Поздно вечером в отеле, читая «Петербург» Белого, я узнаю многие здания и каналы. В машине карта бессмысленна: всё проносится мимо так быстро, что ничего не запомнить...

На фоне каких-то дешёвых листовок, кружевных салфеток, заводных игрушек из пластика, шариковых ручек с Пушкиным неподвижно сидела Роза Телевизор, девятнадцатилетняя художница-скульптор, со сломанными ржавыми цепями, символически размещёнными на выставке «Женщина и искусство»; глаза её смотрели прямо вперёд, а выражение лица было совершенно бесстрастным в тот момент, когда Наташа (Наташа Свэлоу — советская и российская художница, участница многих андеграундных выставок в Ленинграде конца 1980-х годов. — Прим. ред.) ловко выхватила из её рук каталог «Лэнгтон», который я дал Розе (просто посмотреть?). После чего муж Наташи, художник-концептуалист Энвер, начал пространную речь по-русски, без перевода, в надежде, что вдруг я увезу с собой обратно на Запад его видение постмодернизма. Казалось, у него на всё найдётся подобающее объяснение.

На следующий день мы с Аркадием Драгомощенко встретились на Дворцовой набережной, возле Зимнего дворца, и вместе направились к его квартире на севере Ленинграда. Там, с помощью жестов, русско-английского и англо-русского словарей, его друга, немного говорившего по-английски, и британского писателя Майкла Молнара, свободно владевшего русским, состоялся наш первый разговор, — и, думаю, мы оба интуитивно чувствовали, что значит эта встреча.

Пресса предпочитает описывать данный период как «оттепель», хеджируя риски ввиду неизбежной расчистки старых окопов. Мы участвуем в этой перемене погоды (на самом деле сегодня довольно тепло, даже душно), оказавшись на этой улице, осторожно минуя траншеи и рытвины на пути в Союз композиторов. Перед тем как войти, Пригов протягивает мне небольшой пакет, прищипнутый скрепками по углам, где, по его словам, покоятся части его стихов, разорванные на конфетти.

Визитка гласит: «Дмитрий Пригов, поэт, художник», причём его адрес вписан латинскими буквами, словно для международного рынка. Он подаёт её мне на улице Герцена, перед зданием Союза композиторов, где мы встречаемся. Улица перекопана из-за ремонта канализации или водопровода, и руины становятся метафорой многого из того, что случается на неделе. То же касается и уровня производства (или его отсутствия) — это можно увидеть повсюду: немощёные улицы, недостроенные здания, приостановленные реставрационные работы, оголённые провода, залитые водой подвалы. Инфраструктура изношена, а ответственные жилконторы выглядят ещё более ветхими.

Расположенный в двух шагах от Союза композиторов розовый жилой дом, где родился и вырос Владимир Набоков, находился в совершенно раскуроченном состоянии и, опять-таки, на ремонте, хотя единственный раз, когда там приступили, наконец, к работам, выпал почему-то на момент Барреттова выступления — в девять часов вечера в субботу.