Топонимы; масштаб, часть одиннадцатая

Я еду в лифте со знойной, сочащейся флюидами некрасивой незнакомкой. Она поворачивается лицом, ловит мой взгляд. Глаза у неё азиатские, узкие и раскосые, волосы чёрные, прямые, на бледной коже прыщики, зубы мелкие, с промежутками между ними. Тягостная и унылая похоть накрывает меня дремучей волной, отвожу взгляд через стеклянную стенку лифта — смотрю на улицу. Вижу нагромождение чуждых друг другу фрагментов: гаражи, дворы, куски набережных и лесных опушек, парковка у ТЦ. Коллаж без смысла.

— Простите, — нажимаю кнопку на панели, и двери лифта открываются.

— Ты русский, — замечает незнакомка. — Покажи мне свою комнату.

Бегу от неё по коридору, но, оказавшись в номере, оборачиваюсь: вот, незнакомка здесь. Оглядывается насмешливо.

— Скромно ты живёшь.

Смотрю на пол, диван, кухонный гарнитур, пытаясь понять, есть ли здесь что-то реальное, относящееся к местам, которые я посещал, или случайный бисер. Из настоящего — только отсутствие Ж.; чувство, что её вещи пришлись бы кстати: одежда в шкафу, косметичка на столике, обувь у порога. Она тут была недавно или скоро появится. Её тут не хватает, моей Ж. Моргаю — и вещи появляются. Мне очень неуютно перед ними, свидетелями того, что я не смог отбиться от наваждения.

— Ничего не скромно, живу лучше многих царей.

— Да? — незнакомка тянется к моим губам с поцелуем, на что я силой раскрываю глаза.

Улизнул.

Под крылом самолёта рваная вата облаков, серые заснеженные холмы, голубой горизонт. Поворачиваюсь: рядом спит мой друг и коллега Костя, за ним — спят все пассажиры ряда.

Я достаю телефон и одним пальцем правой руки пишу главу — сквозь сонное оцепенение процесс кропотливее, чем на клавиатуре, но и опечаток меньше. Стюардессы провозят воду по проходу, но я даже не пью, чтобы не захотелось в туалет. Не думая, ударяю три тысячи раз подушечкой большого пальца по экранчику, пока металлическая птица несёт меня на высоте десять кэмэ над землёй. Получается стройный текст, несмотря на состояние моей расщеплённости, — не факт, что за ноутбуком (он всего в метре, на багажной полке, но категорически недостижим) получилось бы лучше.

***

Клуб «Дело не в тебе» находится в подвале, здесь сейчас идёт репетиция. На сцене несколько полусонных ребят настраивают музыкальное оборудование, за баром похмельные люди курят, в зале — скопление столов и вчерашних пивных кружек. Пахнет пылью, старым деревом. Я тут далеко не первый раз, в середине дня у них всегда так. Сейчас начнут убирать и ближе к открытию наведут пусть не идеальный, но порядок; чудом отстроят звук, немного выпьют, чтобы протрезветь, и будут в состоянии сделать нам чай из пакетика и пускать людей на концерт.

Я, Костя и гитарист Дима из Иркутска, которого мы взяли на сибирскую часть тура, проходим в захламлённую гримёрку оставить свои вещи.

На обед я отпочковываюсь под предлогом того, что мне нужно поесть по вегану. Долгое время Костя тоже веганил, и теперь вид котлет и мясных штук, без которых не обходится ни одна его трапеза, для меня настоящий депрессант. Чтобы не портить отношения, лучше питаться порознь, не видеть, как великий поэт по-земному безнравственно шевелит челюстями.

Я рад пойти в одиночестве по проспекту Мира, историческому центру города.

До «Рады» двадцать минут, если исправно ждать зелёного на каждом переходе. Дышу паром, температура чуть меньше нуля, вижу часы на башне, вижу гористый остров на Енисее, обзор отсюда хороший. Прохожу квартал, жду на светофоре, вскидываю фотоаппарат, делаю снимок.

Вчера я был с Ж., а сегодня сам по себе. Ночью уже поеду на междугородном такси в Кемерово, в родительский дом. Как там жена? Изучаю меню, заказываю борщ с соевым мясом, салат, нечто «сабджи» и кофе. Юная официантка с надутыми губами вежливо принимает заказ. Я сверяюсь с расписанием. Самолёт с Ж. с минуты на минуту приземлится в Петербурге.

***

Мне всё время кажется, будто что-то забыл, что-то не успел. Когда я записываю песню с утра, на несколько минут появляется чувство, что я — молодец. Всё остальное неважно. Потом вспоминаю, что либо сегодня, либо завтра, либо послезавтра надо будет писать заметку. А если не выйдет или выйдет плохо? Никто меня не убьёт. Заметка надвигается (ведь я опять в новом топониме), похожая на грудь революционерки или на лезвие гильотины. Тогда я пишу и вспоминаю, что сегодня концерт. Нужно бы доучить реп-тексты песен, которые исполняю в этом туре. Что в этом нагромождении троп моё дао, я же не могу их учить и писать одновременно. Поэтому я запрыгиваю на монитор и шучу про то, что я старик и у меня деменция, что мне нужна шпаргалка. Об этом я разговариваю сам с собой, как будто рядом есть Ж., пока иду в музыкальный магазин, чтобы купить себе губную гармошку и дудеть в неё между куплетами, чтобы сделать наши песни немножко бредовее.

Перед порогом магазина я останавливаюсь.

Нет, гармошка мне не нужна. И так слишком много игрушек: фотоаппарат, терминал для оплаты книг и мерча, моё сочинительство, любовь, боль, дружба, ноутбук, кисельные мечты. Рифма, отсутствие рифмы. Чёрт! Мерч! То есть книги! Я же не зашёл в СДЭК. Нужно забрать посылку, отправленную из Москвы в Красноярск моим подельником Сергеем Зиллионом.

А ещё нужно прогнать дополнительный раз видеоинструкцию по пользованию терминалом. У нас теперь ИП, мы настоящее книжное издательство.

Я человек-гаджет, который не изучил руководство к самому себе.

Из Красноярска в Кемерово чаще всего езжу на машине, в ночь, и этот путь занимает примерно шесть часов. Междугородное такси подобрало нас у клуба.

Я еду рядом с водителем, Костя и Дима — сзади. Сплю, просыпаюсь, долго смотрю на подсвеченную ночную трассу, мрачные силуэты деревьев и поляны, чёрно-синее холодное небо, задрёмываю, кажется, так проходит очень много месяцев, воспоминания просыпаются, проделываю путь от тридцати девяти к девятнадцати, когда покинул, как говорится, гнездо. Мчимся около 120 км/ч, и то, что я вижу, очень напоминает кадры через лобовое из фильма «Шоссе в никуда», которые Линч немного ускорил.

Около пяти утра мы оказываемся у калитки. Я обнимаю сонного отца, и он указывает, кому из нас в какую комнату. Для ребят постелили в отдельных, я буду спать на веранде. План такой: выспаться, вместе позавтракать, после чего Костя поедет к своей маме, а я доеду с Димой до центра, прослежу, как он заселится, и погоню дальше по родственникам. Помимо отца и мачехи (Металлплощадка) за два выходных и на концерте в Кемерове предстоит повидать бабушку Галю, тётю Лену и дядю Женю (Кировский район), родную сестру Ольгу, единокровного брата Ваню с его женой Мариной, племянника Ромку (он будет подрабатывать билетёром у нас на концерте), друга детства Мишу (Центральный). Ещё послушать реп придёт моя сводная племянница Полина. С ней я почти не знаком, знаю только, что ей восемнадцать и что у неё набита тату с моим текстом под коленкой: «оставайся холодным, опереди удар в сердце ножом».

Когда я выхожу к столу, начинается привычная суета. Мачеха Люба готовит мне кофе, папа Игорь рассказывает, шутит. Первая пара часов на кухне — самая плотная часть его бенефиса: семейные сплетни, политические озарения, немного шуток на туалетную тему. Про меня он более-менее в курсе, так как подписан на мой телеграм-канал, плюс одним из первых вычитывает эти главы на предмет опечаток. Мачеха иногда осекает напор батька, на что отец шутливо огрызается.

— Да дай ты человеку кофе выпить!

— Тьфу, Люба. Я вообще ничего не буду говорить. Больше никогда.

А секунд через двадцать начинает про интрижку одного из моих двоюродно-сводных братьев. Перескакиваем на более близких родственников. Дурак — дура, говорят отец и мачеха друг другу. Как и у бабушки, у отца один глаз не видит. Отец откладывал до пенсии лечение офтальмологических болезней, и левый, с катарактой, врачи поправили, а правый — с глаукомой — уже невозможно восстановить. Проблему подчёркивает краснота от недавнего конъюнктивита. Кажется, за последние полтора года отец сдал. До этого мы всей семьёй виделись на похоронах деда, теперь же отец — основной дед, центральный гриб в грибнице, самый старший мужчина. Возможно, у меня перенастроилась оптика, но я обращаю внимание, что всегда крепкие бицепсы под футболкой теряют тонус, а голос отца звучит не так чётко. Наследственно у него плохие зубы, и он главный фанат сахара. Я приехал в момент, когда стоматолог ещё не поставил ему новые мосты. Мачеха Люба, наоборот, выглядит лучше: постройнела, диабет вынуждает её быть сдержанной в питании.

Из спальни выходит сонный Дима, у него на руках одна из кошек, ласковая старушка. После небольшой устной анкеты он получает свой чай. Костя делает зарядку у себя комнате, а когда закончит, у них с папой случится небольшой спор — сравнение президентов Ельцина и Путина. Нужна ли свобода слова, есть ли она сейчас, какие газеты существовали двадцать и тридцать лет назад... Минусы ельцинского режима, минусы нынешнего режима, всякое такое. Я считаю эти разговоры не только праздными, но и слегка аморальными.

Иду прогуляться до турников в парке. Металлплощадка, благодаря новой дороге, теперь часть города, один из лучших районов. До Ленинского района пять минут на машине, до Центрального — пятнадцать. Рощу моего детства почти вырубили и обустроили здесь «Наш парк», в нём даже построили Ледовый дворец. Пятиэтажка нависает над частным сектором, её видно и с края парка. Раньше это было милицейское общежитие красного кирпича, сейчас перекрасили в небесно-голубой, и на торце белым выведена огромная буква Z. Смотрит на меня свысока, пока повисаю на турнике. Первый раз я сильно испугался этого символа, как бы увидев картину левым, более либеральным глазом отца. Прикрываю один свой: каково это — развидеть? Нахожусь ровно посередине, я могу сформулировать свои политические взгляды, но ещё ни разу этого не делал, так как сначала необходимо прилечь в гроб. Сорванное плечо всё ещё не даёт нормально подтягиваться.

У отца и мачехи на двоих пятеро детей. Три года назад отец составил завещание, согласно которому каждый из нас после их смерти получит одну пятую часть дома. В ту же весну он подарил мне деревянный туалет, когда я в очередной раз ворчал на проблемы со сливной ямой и хотел вложиться в обновление канализации. Можно было бы подключиться к центральной, а пока надо заказывать ассенизаторскую машину примерно раз в месяц. Мы с сестрой шутим на эту тему («Протри пыль со своей части стола, одной пятой») или о том, что кабина туалета — это и есть мое наследство.

***

В маленькой розовой машинке сестры Ольги мы завезли Диму на Ноградскую улицу.

— Отец у тебя харизматичный.

— Для нас с Ольгой не очень.

— Да, мы его перфомансы воспринимаем как брачный танец бабуина, — говорит Ольга. — Стареющей такой обезьяны.

— И у вас с ним одно лицо, — говорит мне Дима.

Сестра добросила меня до автовокзала. По дороге немного рассказала про секреты зачатия детей, про бывшего — что «погуливал» — мужа. Своего рода наставления для того, кто только собирается стать родителем.

— Считаю, твоя речь заслуживает поощрения, — я вручаю ей некоторую сумму налички.

Раздавать деньги и подарки родственникам, когда я в туре, — моё guilty pleasure. Плюс интересно, кто как реагирует. Сестра всегда удивляется, но никогда не отказывается:

— Давай, спасибо, — говорит она. — Сразу столько всего захотелось!

Договариваемся, что заночую у неё завтра. Я захожу в здание автовокзала, покупаю три билета. До следующего города мы поедем на автобусе. Решаюсь немного прогуляться по Кузнецкому проспекту на стыке Центрального и Заводского районов. В паре сотен метров — железнодорожный вокзал с экспонатом-поездом у входа; прохожу мимо, дальше по проспекту в сторону ТЦ с самодовольным названием «Я», где собираюсь купить джинсы и выпить свежевыжатый сок.

День приятный, солнечный, мороз терпимый, иду минут двадцать, разглядывая заводские постройки.

Купив джинсы, заказываю такси до Кировского бассейна. Переезжаю через заснеженную реку, какое-то время тащимся по частному сектору. А вот и ДК Кировского, древнейшая локация в моей жизни. Район и в моём детстве был далёким, а теперь тут ещё меньше людей. Только Ленин на площади и здание администрации, в котором работает моя тетя. Редкий человек, редкая машина. Вторая половина дня смягчает картинку, серый снег тускнеет.

В фойе бассейна много детей, одного отчитывает охранник, чтобы не оставлял уличную обувь под лавкой. Помогает найти ему пакет. Я жду у закрытой кассы в бахилах, когда подходит женщина и объясняет мне:

— Посещение у нас в определённые часы. Восемь, двенадцать, восемнадцать. Будете брать?

— Значит, сейчас я не могу сходить?

— Посещение по часам.

Что ж, я не подгадал. Когда-то мы ходили в бассейн вместе с отцом и дедом. 31 год прошёл. Дед пытался научить меня нырять, я плюхался животом. Отец плавает плохо. Не снимая бахил, иду к администрации, а вернее, как на коньках, качу по застывшему снегу. Беру у тёти Лены ключи, иду к бабушке. Не подходят к замку. Несколько раз сверяюсь. Может, я что-то забыл? Нет, Лена дала мне не те ключи. Опять спускаюсь, перехожу дорогу к администрации, меняю комплект. Приходится снова проделывать путь наверх по лестнице. Ну вот, не поплавал, так хоть походил туда-сюда. Бабушка живёт в «сталинке» с высокими потолками и сама уже не в состоянии спуститься или подняться по лестнице. Даже добраться до кухни ей нужны ходунки.

В квартире чисто, слишком тихо. Тётя Лена каждый будний день заходит к бабушке на обед, а по субботам ещё и убирает здесь. Свет падает через жалюзи, и в них плавают едва заметные пылинки. Бабушка почти не видит и плохо слышит. Сейчас у неё сиеста. Я вижу из коридора: лежит в спальне. Под покрывалом, кажется, не дышит. Мне приходит пугающая, волнующая, тщеславная и горестная мысль, что она умерла между Лениным и моим визитами.

Ставлю это чувство на паузу: очень надо в туалет. Умываюсь, мою руки. Боюсь выходить, но выхожу и сажусь рядышком на кровати. Тихо-тихо дышит. Я не стану её будить, постою у книжной полки, полежу на диване в гостиной. Сама проснётся, расскажет свои версии сплетен, похвастается, что прочла за два сезона больше двадцати томов Горького. Тело отказывает, но, если голова и память в порядке, жить ещё можно, думаю я. Скажу ей, что попрошу отца распечатать эти главы и принести ей. Прокричу это в бабушкино ухо, потом повиснет тишина. Может быть, она дочитает до этого места с помощью лупы. Только, папа Игорь, не спеши, мне нужно будет дописать до конца и разок вычитать.

Сейчас 16 марта, воскресенье, 06:38 утра.

У меня нижнее место в купе; Костя сказал, что взял мне нижнее место как «самому болезному». Хотел поддеть, и у него получилось. Взбесило, что я взял себе кофе на вокзале. Я бы ему не сказал ничего, я же знаю, что любые проявления долга и пунктуальности — катализатор его злобы или хотя бы скепсиса. Но, когда покупал себе перед поездом кофе, а не только воду, Костя сам ведь спросил:

— Ты что, сможешь уснуть после кофе?

На это мне пришлось объяснить, что спать я не собираюсь, пока не сделаю так называемое дело.

Может быть, у меня прозвучало раздражение в голосе, ведь в его вопросе уже было заложено утверждение, которое следовало опровергнуть. Я воспринял наличие утверждения как пассивную агрессию. Тут-то, думаю, Костя поднапрягся, вот и назвал меня «болезным», когда мы располагались в купе. Так что, можно сказать, мизерная перепалка всё-таки состоялась, хоть весь тур я стараюсь соблюдать дистанцию, быть максимально нейтральным. Понятно, что мы друг друга бесим. Оскотинившийся мещанский мясоед, пошёл бы он подальше!

Ну болит у меня колено временами, а ещё я тупорылый моралист и вечный подросток. Презираю трусость и конформизм, вместо того чтобы набивать брюхо и трястись над каждой минутой драгоценного сна. Но что же я хотел написать? Не дисс же на своего престарелого реп-компаньона, святого человека, пусть и с изъянами.

Ещё три города позади.

Костя и Дима уснули на своих верхних полках; четвёртого пассажира в купе нет. Поезд покачивается, мы выехали из Новосибирска до Омска уже минут двадцать как. Омск станет последним городом сибирской части тура. Я сильно опаздываю с записями, ритм этих текстов не был рассчитан на множественные перемещения.

***

Новокузнецк. Провели в нём всего несколько часов. Приехали на автобусе, который так трясся, что не почитаешь с телефона. Рука вибрировала, я закрыл до лучших времён книгу про секс в СССР, которую читал на Букмейте (с 2022 года сервис называется «Яндекс Книги». — Прим. ред.). Из Кемерова — сердца Кузбасса — добрались до юга Кузбасса, в город, который прежде превосходил региональную столицу по численности населения. Сейчас будто все вымерли и разъехались; есть документальный фильм о том, как наркотик-крокодил выкосил тысячи новокузнечан. Ещё для дурной славы города в девяностые старался маньяк Спесивцев, чья мамаша помогала ему заманивать жертв, которых тот насиловал и убивал. Говорят, они даже пирожки пекли из их мяса. Мы с ребятами обсуждали это на мосту через полосы железной дорог