Две недели в довоенном Иране

Индия в моей жизни возникла очень давно. Интерес к ней зародился, кажется, ещё в эпоху ЖЖ, когда я открыл для себя сообщества типа ru_india. Меня завораживали фотографии, атмосфера, то, что там всё яркое и необычное, при этом недорогое и безопасное. Такая возможность легко попасть в сказку. В 2013 году я впервые съездил в Индию на 11 дней, а потом, когда «Пассажир» уже был, устроил себе отпуск побольше. Но решил не в Гоа поехать, а окунуться в такой индийский трешачок и провёл три недели в городах — Дели, Варанаси, Калькутте. Тогда уже знал, что буду в отпуске не отдыхать, а работать.

В начале 2018 года снял свою первую документалку о панк- и метал-музыке на Шри-Ланке — про день в компании местных музыкантов. «Пробный» фильм, на канале он до сих пор есть, но я в портфолио его не включаю. А в Калькутте я снял фильм о граффити и стрит-арте, найдя героев через социальные сети. Меня Калькутта всегда манила по книгам, фото, рассказам. У города, с одной стороны, такой благородный, колониальный стиль. С другой — это центр марксистских протестных движений, искусств и культуры. Индийский Питер.

В конце 2019 года я уволился, и мы поехали с семьёй в Индию на зимовку. За три месяца до того, как всё в мире перевернулось из-за ковида. Можно было тогда или эвакуироваться, или остаться, — Индия продлевала визы туристам. Мы решили оставаться так долго, насколько будет возможно, и в итоге провели в Индии ровно два года. Вернулись в декабре 2021-го. Я за два года снял там несколько документалок, в том числе самую большую и важную для меня работу — полуторачасовой фильм про странствующих певцов-мистиков баулов.

Тогда же определились два основных направления, которые меня интересуют в документальном кино. Во-первых, субкультуры, малые сообщества. Во-вторых, со временем начала больше интересовать традиционная культура. Металлисты и графитти-райтеры из Индии — действительно интересно, но в значительной степени это калька с чужой культуры, пусть и с местной своеобразностью. Мне в какой-то момент стало интереснее познавать, скажем так, корневую культуру.

Плюс в Индии есть очень много всего, о чём в России и на Западе не знают. У нас же люди, как правило, ездят по Индии одними и теми же маршрутами, на одни и те же места смотрят, причём достаточно поверхностно. А штат Западная Бенгалия, допустим, почти всегда оказывается обойдён вниманием. Хотя там есть огромные пласты культуры, современной и традиционной. Я понял, что Индия — просто кладезь для журналиста. Можно быть первооткрывателем в большом количестве оригинальных тем.

У меня на канале есть небольшой фильм про сообщество сидди. Это потомки африканцев, которых вывозили в Индию в качестве рабов португальцы, и они до сих пор там живут, сохраняя свою культуру. Такие индийские африканцы. Или фильм об армянской диаспоре в Калькутте, где совершенно неожиданно для меня образовались более 160 тысяч просмотров — и политический срач в комментариях, которого я вообще не ожидал. Пришлось чистить комменты, банить людей за всякие жёсткие высказывания.

На сериал «Пассажир: в Индию по земле» меня вдохновили другие путешественники. Я читал истории про знаменитую «тропу хиппи», про всех этих западных ребят, которые из Европы добирались в Индию через Ближний Восток ещё в 1970-е. Читал книжки матёрых путешественников, таких, например, как Антон Кротов, автостопщик, который в 1990-е в Индию из Москвы добрался и Африку всю изъездил. Или мой друг Андрей Манчев, который не просто объехал весь этот регион, но и знает его на энциклопедическом уровне. Я во всех выпусках рекламирую его книгу «В Индию по земле», в афганской серии он будет одним из главных персонажей.

Ну и мне давно хотелось в такое большое странствие отправиться. В 2010-е, ещё до телевидения и семьи, я из Мадрида в Москву шесть недель автостопом ехал. Когда как раз Манчев предложил мне съездить в Афганистан, я решил сделать это частью большого маршрута, о котором давно мечтал. Когда, если не сейчас? Как показала жизнь, это решение было очень своевременным. Через несколько месяцев после того как я закончил маршрут, Индия с Пакистаном обменялись ударами, граница между ними закрылась и закрыта до сих пор. Потом начался конфликт Афганистана с Пакистаном. Про Иран мы все знаем. Практически в последний возможный момент, короче, я это совершил.

Весь сериал строится вокруг людей, с которыми я общаюсь. У меня нет задачи рассказать о странах вообще всё, нет цели призывать зрителей повторить мой маршрут. Я даже не думаю, что это обязательно всем надо сделать. Но убеждён, что есть много людей, которым это интересно увидеть и услышать, оставшись дома. Вот их, наверное, я и вижу своей целевой аудиторией. Если рассуждать прагматично, их сильно больше, чем тех, кто решится на такую поездку. По-настоящему увлечённые люди поедут и без меня, но таких не очень много, а мне хочется достучаться как раз до большего числа людей.

Весь 2023 год я провёл в Армении. Жил на севере страны, в городке Туманян в горах региона Лори, недалеко от границы с Грузией. Там в 2022 году компания художников вместе с одним американо-армянским меценатом в заброшенном здании бывшей текстильной фабрики открыла арт-резиденцию «Абастан» — в переводе с армянского значит «убежище». Туда ехали в основном россияне, но были и армяне, грузины, иранцы. Мой приятель там тоже жил и работал. Меня привлекли очень низкие цены на аренду, и я поселился рядом. В резиденции я не участвовал, но всех там знал. Так и появились первые иранские знакомства. Когда я поехал в Иран, естественно, написал ребятам, и они меня включили в свой круг заботы, из рук в руки передавая знакомым в городах, где я никого не знал.

Героев в Пакистане я искал особенно активно, очень большую работу проделал по съёмкам. Пакистанская серия будет посвящена суфиям и духовной музыке каввали. Мне даже кажется, что материала там хватит на отдельный фильм. В Афганистане я купил книгу «Быть пакистанцем» известного журналиста и политолога Разы Руми. Я ему просто написал: выразил респект, поблагодарил за книгу и попросил кого-нибудь порекомендовать для интервью в Пакистане. Спросил ещё, может ли он сам со мной встретиться. Руми ответил: «О, спасибо, рад, что прочитали, но я сейчас в Нью-Йорке». Поделился контактами из пакистанской профессуры, и мне о суфиях в Пакистане рассказывали те, кто изучает их профессионально в университетах Исламабада и Файсалабада.

Нахожу героев через знакомства, через социальные сети, через книги. Бывает так, что они находятся случайным образом на улице. Нужно просто быть открытым к этому. В одном пакистанском городке рядом с суфийской святыней я познакомился с мужиком, который приехал покупать гармонику. Мы потом ездили к нему в деревню и вместе совершили вылазку в ещё одно суфийское место.

Из отснятого в итоговый монтаж идёт почти всё. Кроме интервью — включаю, наверное, не больше 30%. Приходится много с собой торговаться. Некоторые интервью я думаю выпустить в полной версии, отдельными видео. У меня в тбилисском выпуске большой разговор с рэпером Гио Пикой, в армянском — с писателем Колей Степаняном. Что-то я сокращал из соображений безопасности как для героя, так и для себя. В случае интервью с иранской художницей Ритой Рахими пришлось долго разбираться в юридических тонкостях, где у нас заканчивается документальное освещение и начинается «пропаганда». Рита — единственный персонаж серии, с кем у меня есть сейчас связь, потому что она перебралась в марте в Армению. С остальными связи нет с 28 февраля.

С одним из моих собеседников, диджеем Саидом из Тегерана, изначально была договорённость, что его лицо в кадре будет размыто. Он об этом просил ещё во время записи интервью. Я написал ему в январе, чтобы уточнить, могу ли я использовать его имя. Он говорит: «Да, и сценическое имя Zegond тоже можешь. А насчёт лица — давай посмотрим, что у тебя вообще получится, покажешь мне, и тогда решим». Не успел ему показать, связь с Саидом исчезла... Я понимаю, что выглядит нелогично: имя есть, ссылка на аккаунт, а лицо заблюрено. Но решил остановиться на таком компромиссном и этически, надеюсь, верном варианте.

Были моменты, когда я камеру выключал. Когда мы с Саидом ездили ночью на рейв, не снимал там, чтобы никто не напрягался из-за камеры. Они собираются так каждую неделю, более того, всегда есть выбор из нескольких вечеринок: иранский рэп, рок, подпольные театры, другие андеграундные сцены. В фильме есть немного кадров с вечера в Тегеране, где я на гитаре играю, так вот он тоже в принципе не шибко легальный, потому что музыка звучит далеко не фольклорная. Я там пытался снимать, но мне сказали: «Слушай, лучше не надо». Хотя это не ангар для рейвов за городом, а вполне уютное место в центре Тегерана со столиками, сценой и оборудованием. И там проводят лекции, концерты, тусовки. Как сказала моя подруга Элли, танцовщица Эльхам Наренджи из Решта, «иранцы занимаются чем угодно, но подпольно». Я серию так и назвал: «Подпольная свобода вопреки запретам».

Подавляющее большинство моих иранских собеседников последними словами ругали режим. Все в разговорах рано или поздно к политике скатываются. И не только мои богемные приятели, но и рыбаки у Каспийского моря, которые нас с Элли вином в чайхане угощали. Мы долго общались, не весь разговор вошёл в фильм, и они в какой-то момент сказали, что не очень любят Россию. Но сразу уточнили: «Ты нормальный, Василий, ничего личного, но наше правительство дружит с вашим, а мы наше правительство не любим, так что и вас тоже».

С другой стороны, я был только в крупных городах Ирана. По словам Андрея Манчева, это как оценивать Россию, проехав через Москву, Санкт-Петербург, Сочи и, например, Екатеринбург. В иранских деревушках была бы во многом другая картина. Но в целом я не увидел какой-то разрухи, как в той же Индии. Улицы достаточно чистые, прибранные. Дискомфорта на уровне ощущений у меня не было. Со своей внешностью я не особо выделялся в толпе и лишнего внимания не привлекал.

Особенно комфортно в Иране было в связи с низкими ценами. Одна из возможных причин, по которой иранское правительство аятолл так долго оставалось на плаву, — они ввели крайне дружественную социальную политику. Не знаю, как сейчас, но тогда бензин стоил что-то типа 10 центов за литр. И очень дешёвый газ. Как только приехал из Армении, сразу ощутил разницу. В Армении с газом плохо, в помещениях часто бывает холодно. А в Иране тепло абсолютно везде. В любом номере, любом магазинчике натоплено так, что даже жарковато.

Что иранцы чего-то сильно боятся, мне не показалось. Конечно, глобальные какие-то выводы мне трудно делать, могу только мелкие примеры привести. Мы в Реште гуляли, и полицейские на улице попросили Элли покрыть голову. Она сказала: «Ага, окей», надела шарф, а через минуту, только мы ушли, тут же сняла его. И всё. Ощущения «полицейского государства» не было, и мне лично не было страшно. Но я в каком-то, возможно, своём пузыре был и чувствовал в нём себя комфортно. Возможно, я просто непуганый. Не довелось.

Прохожие на улицах почти не говорят по-английски. Например, как я покупал билет на автобус из Тебриза в Решт. В Иране очень развита система междугородного автобусного сообщения. Огромный автовокзал, куча контор, которые продают билеты, и всё, естественно, на персидском. И я час, наверное, потратил на этот квест, использовал Google Translate, чтобы объясниться хоть как-то, пока один человек не нашёлся, который немного понимает по-русски. Так что общения с «простым народом» у меня особо и не было. Да, наверное, в каком-то смысле однобоко вышло. Но это же авторское кино, не путеводитель. Я обычно снимаю такой контент, которого мне самому не хватает.

Да вообще всем. Я бы даже сказал, что Афганистан радикально отличается от всего, что я когда-либо видел. Когда я впервые в Индию приехал, было такое же ощущение: «Вау, нифига себе! Как такое может быть?» И с Индией-то оно с годами притупилось, а Афганистан сильно удивил. Вот прямо другая планета.

Пресловутый страх в воздухе ощущается в Афганистане гораздо сильнее, чем в Иране. И у тех и у других есть проблемы в отношениях с правительством, но иранцы об этом говорят громко и напрямую, даже в компании с иностранцем. У афганцев недовольство тоже чувствуется, но у них вместо эмоциональных высказываний — молчаливая боль и глубокая печаль в глазах. Видно, что им есть что сказать, но они себе этого не позволяют.

В Иране, безусловно, множество религиозных людей, это страна с древними шиитскими традициями, но всё равно есть ощущение, что достаточно светская, что исламизм им насаждён насильственно. А в Афганистане он естественным образом в людях существует. То есть они всё это соблюдают, не «потому что их заставили», а потому что для них это естественно. Может, недостаточно много знаю про Афганистан, но думаю, что там никому не придёт в голову устраивать рейв. Всё гораздо более традиционно и строго — не только на уровне государства, но и на уровне людей.

Так и раньше было, но при Талибане сильнее стало. Талибы, например, до того дошли, что запретили музыкантам исполнять музыку. В афганской серии будет маленькое интервью с держателем сувенирной лавки в городе Герат, который преподавал игру на рубабе — это такой афганский струнный инструмент. Он играл традиционную музыку, но сейчас лишён профессии и любимой работы, вынужден только с помощью своей лавки выживать. Не буду блюрить его лицо, потому что он знал, для чего я снимаю, и согласился сыграть. Вроде как в лавке ему иногда немного разрешается поиграть на рубабе. Для туристов.

После того как я пять-шесть лет провёл в основном в разъездах, в релокациях-эмиграциях, на Россию стал иначе смотреть и как автор, и как человек, и как россиянин. Иначе воспринимать её. В России хотелось бы снимать больше — пока у меня только две работы. Это первый эпизод сериала: где-то за две недели до старта я подумал, что Москву важно тоже включить, должна быть стартовая точка обязательно задана в таком путешествии. И это документальный фильм 2024 года о том, как и чем сегодня живет русский музыкальный фольклор. Мне после фильма про бенгальских баулов стало интересно, есть ли у нас похожие традиции, которые до сих пор существуют. Это вообще полностью обойдённая вниманием зрителя работа. Не знаю, почему это так, возможно, зритель привык от меня ждать Восток, а тут бац — деревенская Россия. Снимал я на Вологодчине, Псковщине, в Ленинградской области и в Московской немного.

Моё путешествие в Индию по земле суммарно заняло около четырёх месяцев. Где-то во второй его половине уже чувствовал, что устал. Сейчас мне 38, но не считаю, что я староват для таких поездок. С годами стало лучше получаться самого себя слышать, пытаться разбирать слои наросшие, добираться до сути, лучше понимать, чего я в действительности хочу. А хочу я вот этого. Живя той жизнью, которую принято считать нормальной для взрослого человека, я часто чувствую, что что-то не так. А во время путешествия, наоборот, чаще возникает ощущение, что всё на месте, всё как надо.

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.