Тоска путешественника

Этот текст вышел во втором печатном «Номере».

Когда дело касается не только путешествий, но и простого выхода из дома, чтобы, например, выкинуть мусор, я, как это делал с детства, отчаянно упираюсь. Заклинаю обстоятельства непреодолимой силы и прошу их остановить неизбежное. Перед поездками испытываю оторопь, онемение чувств, хотя моя деятельность прямо с ними связана. Я работаю репером. Каждую весну и осень наш передвижной балаганчик отправляется на гастроли по стране. И прежде чем я успеваю понять, что происходит, всё уже заканчивается.

1.

В детстве я не отличался особенной строптивостью и тот возраст, когда ты ещё не имеешь права собой распоряжаться, когда наряжают в какие попало одежды, кормят угнетающей пищей и волокут на унылые мероприятия, проживал относительно безболезненно, поскольку не питал интереса ровным счётом ни к чему, и когда взрослые наконец впервые взяли меня с собой в тайгу по грибы, это никак не изменило моего состояния. Комплекс новых ощущений сжался до одного выворачивающего нутро переживания, которое бы я назвал тоской путешественника.

Шатаясь на грани между всё ещё глубоким сном и смутно ощущаемой явью, я пытался подчиняться высочайшим распоряжениям: делал вид, что ем кашу, вываливая её из поднесённой было ко рту ложки обратно в тарелку; проливал жидкий чай на стол, раскрошив туда пресный крекер; толком так и не разлепив глаза, внедрялся в казавшуюся враждебной одежду. В тесном и со всех сторон угловатом салоне машины, как обычно, сладковато пахло солярой и табаком. Жигулёнок молодцевато подпрыгивал на каждой колдобине, и объектом моих медитаций на ближайшие полтора часа оказывались те несколько ложек каши и глотков чая, которыми я всё-таки был вынужден заправиться. Езда на машине казалась противоестественной, а дорожный энтузиазм вымученным. Я был готов торговаться, если бы речь шла о пешей прогулке, — но внутри жестянки на колёсиках просто отдаёшь себя слепой воле случая, что отравляет и без того скорбную долю недостаточно взрослого. Родственники наперебой рассказывали, где мы проезжаем, а мне было всё едино — не верилось, что скорость позволяет хоть на чём-то сконцентрировать взгляд. Мне досаждали мелкие и очень обыденные неудобства: штанины свернулись в гармошку и жали, шапка сползла на глаза и от неё чесался лоб, одновременно хотелось спать и тошнило. Когда прибыли на место и стали выгружаться, я заупрямился, хотя от духоты салона уже позеленел. Наконец все разбрелись с лукошками по тёмному густому лесу, а я остался внутри и смотрел, как окна медленно покрывает влага, суетливо шевелил стопами в великоватых резиновых сапогах и не чувствовал ни удовлетворения, ни разочарования.

2.

У окон облаком мягкой пыльцы кружил тёплый янтарный свет. Он был таким иллюзорным, что мог вот-вот без следа рассеяться во враждебном воздухе. Я безотчётно к нему тянулся, не мог отвести от него глаз. Хотелось если не обменяться судьбой с обитателями этих, ничем не отличавшихся от нашей, безликих бетонных коробок, так хотя бы присягнуть им в качестве свидетеля, остаться немым наблюдателем чужих судеб. Я чувствовал своё ближайшее родство с наиболее бессмысленными предметами обихода: лаковым кривобоким трюмо, переполненным хламом комодом. Чем-то безмолвным, бесконечно печальным и настолько примелькавшимся, что уже давно живущим в мире теней. Я читал романы Жюля Верна и Фенимора Купера со странным равнодушием обитателя глубоководного мира, который, уставившись в непроглядную муть, то ли действительно что-то там различает, то ли просто загипнотизирован своей неподвижностью. Занимали меня не приключения, не фантастика, не невиданные дали, а сама возможность такого впадения в полузабытьё, когда на определённом этапе лексические связи наконец распадаются — и остаётся только баюкающая звукопись, бессмысленное бормотание. Большим искушением было бы сказать, что вот тут-то я и отправлялся в свои сокровенные миры, которые возводил в воображении, но ничуть не бывало, — продолжая читать, я только глухо задрёмывал. Всякая вещь стремится занять в пространстве своё место, но я не мог избавиться от ощущения, что своё обрёл совершенно случайно.

3.

Напряжение чувств мучило изобилием значений, к которым невозможно было подобрать ключ, — чего уж говорить о контактах с внешним миром. До сих пор слова даются мне с трудом. Простейшую фразу приходилось твердить про себя по десять раз, чтобы наконец произнести и неизбежно исковеркать. Зато отлично получалось потреблять впечатления. Я был чемпионом по просмотру телевизора. Картинку искажали помехи, она дёргалась, прыгала и шипела. Антенну нам заменяла обыкновенная найденная на помойке проволока, которая то и дело выпадала из гнезда. Смотрел я всё подряд — политические ток-шоу, мыльные оперы, трансляции заседаний парламента. Меня занимали люди, которые находились на периферии кадра, случайно выхваченные объективом прохожие, безликие актёры-статисты, молчаливые фигуры в зрительном зале. Я никогда не следил за основным действием, а жадно проживал это короткое знакомство. Сосредоточенным вниманием я пытался придать смысл их существованию, лишить его случайности. Жизнь, какой я её понимал, и заключалась в этом малосодержательном прозябании, а не в том, когда некто выходит под аплодисменты и перекрёстный свет прожекторов, с улыбкой раскланиваясь по сторонам.

А если я не ошибаюсь, именно так ощущает себя современный путешествующий человек, неважно, курортник он или достигатор.

4.

Французский писатель Пьер Мак-Орлан разделял искателей приключений на активных и пассивных. Первые — авантюристы и храбрецы, полностью овнешненные, живущие инстинктами, неукротимо влекущими их вперёд к открытиям. Вторые, как правило, тяжёлые на подъём домоседы, предпочитающие странствовать в воображении, но именно благодаря им о доблести первых бывает известно миру. Он же сказал, что приключений на самом деле не существует нигде, кроме фантазий, ибо активные не в состоянии их понять, а пассивные — пережить. Философ Ги Дебор вслед за Мак-Орланом во второй половине XX века провозгласил: «Прекрасные друзья, приключение умерло!» — и предложил инициировать его самостоятельно: выбрать город (желательно Париж) и спонтанно шариться по его улицам и переулкам (желательно с бутылкой горячительного). Но если у вас под рукой нет ни Парижа, ни вина, совсем отчаиваться не стоит. Пусть нехоженых троп не осталось, а на смену спонтанности пришло коллекционирование впечатлений, ещё существуют области, над которыми не властна тирания удовольствий и стремление к вечному фестивалю. По мнению немецкого писателя и патентованного искателя приключений Эрнста Юнгера, спасение заключено в книгах: «Как всегда, утешением остаются книги — эти лёгкие кораблики для странствий во времени и пространстве и за их пределами. Пока ещё под рукой находится книга и есть досуг для чтения, положение не может быть безнадёжным, совсем уж несвободным».

Я повстречал родную душу, например, в дез Эссенте, персонаже романа Гюисманса «Наоборот», который, мучаясь навязчивым желанием отправиться в Англию, с трудом добирается от дома до привокзального трактира, где решает переждать время до поезда, и воображение приходит ему на выручку, в знакомых лицах парижан он распознаёт типажи островитян, ему слышится иностранная речь, он заказывает английские блюда и пьёт эль, наконец, вдоволь намечтавшись, он решает никуда не ехать: «Я уже испытал и видел всё, что хотел. Я насытился английской жизнью со времени моего отъезда; нужно быть дураком, чтобы из-за неразумного перемещения лишиться неумирающих впечатлений. Что это было бы за заблуждение, если бы я попытался отказаться от выношенных идей, предал выпестованные фантазии и наивно поверил, что поездка интересна».

5.

Мой нынешний образ жизни уже давно связан с регулярными гастролями, где под сенью группы «макулатура» я пою песни в стиле реп. В некоторых городах России мы побывали десятки раз, и всё это одни и те же бары, клубы и до смешения похожие съёмные квартиры. Повторяемость действует успокаивающе и гипнотически. Долгие и короткие переезды удерживают паузу, без которой не сложилось бы музыки стиха. В дороге я возлагаю на себя ту же исследовательскую задачу, которую когда-то определил писатель Гюстав Флобер: путешествую, чтобы проверить, правда ли мои сны. Когда возвращение знакомых переживаний заходит на очередной круг, понимаешь то, о чём давно догадывался.

В известном смысле законы сна — это законы яви, и чем раньше это доходит, тем легче трястись по своей колее. Лет десять — двенадцать назад в наших переездах было куда больше непредсказуемости. Бывало, что мы колесили вшестером на микроавтобусе, вечером выступали, а ночью кто-то спал в багажнике, а кто-то пил до утра на пассажирских сиденьях. Образ жизни суррогатного панк-рокера никогда не казался мне заманчивым, но я усердно принимал правила игры, как школьник, который морщится после первого глотка водки, но продолжает пить, чтобы не потерять лицо. Нет ничего скучнее, чем воспоминания музыкантов какой-нибудь книги «Прошу, убей меня!». Они все банальны, как долгий невыносимый зевок: барабанщик напился и упал в гримёрке, гитарист куда-то пропал, вокалист не смог связать двух слов после начала шоу. Набор дурных причуд, к которым обязывает лицедейство. Наши нынешние поездки скорее напоминают формат странствующего лектория. Мы придерживаемся режима, делаем зарядку, пьём воду. Как говорил Дэвид Линч, рутина освобождает пространство для чудесного — и под ним я разумею не какое-нибудь невероятное приключение, а тот незабываемый миг, когда делаешь первый глоток скверного американо морозным утром на заправке.

6.

Если вычесть из путешествия дерзновение и принуждение, с получившимся остатком я готов ужиться. Мне нравится, когда побудительным мотивом выступает какой-нибудь трогательно нелепый повод, как в моих любимых фильмах «Простая история», «Небраска» или «Маленькая мисс Счастье». Такие сюжеты описываются в слегка выхолащивающем содержание стиле «вынужденное путешествие открывает путь к самому себе». А я как раз сейчас занимаюсь поиском себя. Для этого психологи обычно советуют выбрать какое-нибудь дело, требующее некоторого усилия. Прислушавшись к этому совету, я решаю бродить вокруг пруда в районном парке. Хожу каждый день почти в одно и то же время одним и тем же маршрутом. Иногда делаю (с одного и того же ракурса) фотографии — в кадр попадает кусок пруда, покатый берег и упирающаяся в небо высотка, странностью своих пропорций напоминающая робота из позднесоветских фантазий. Хорошим знаком бывает, если услышу колокольный перезвон с часовни местного храма. Считается, что он примиряет небо и землю. И действительно, безымянная сила, тиски которой я во всякий момент на себе ощущаю, — возможно, так себя чувствует кругом промотавшийся человек, подсевший на быстрые займы, — на время ослабевает.

Купить второй печатный «Номер»