В Москве дождь не давит

Я родилась в Надыме, на Ямале, на Крайнем Севере. Сейчас живу в Петербурге, но по энергетике Москва мне гораздо ближе. Здесь всё время что-то происходит и я чувствую себя гораздо больше в своей тарелке. И люди мне здесь как будто ближе по менталитету. В Петербурге сейчас во многом держит детский проект «ЯДома» — творческая мастерская, которую я собрала сама. Для меня самое главное там даже не обучение, а возможность привить детям любовь к искусству. Мы много разговариваем, слушаем альбомы разных исполнителей, ходим в театры, ставим современные постановки, работаем с фольклором, джазом — со всем, что нам интересно. То есть это скорее культурный проект, чем просто занятия вокалом.

Особенно остро я поняла, насколько мне хорошо в Москве, осенью 2023 года. Мы тогда снимали лайв на песню «Птичка» в англиканской церкви Святого Андрея в Вознесенском переулке. Помню, после съёмки выходим с гитаристом Олегом из церкви, начинается дождь, и мы бежим в кафе I Love Cake. И я вдруг ловлю себя на мысли, что, несмотря на погоду, мне тут очень уютно. В Москве дождь не давит: город широкий, в нём много воздуха, пространства. В Петербурге погода очень сильно влияет на моё настроение, а Москва даже под дождём не становится тоскливой.

Приезжая в Москву, я часто захожу в гости к моей подруге Варе Чиркиной в Тихвинский переулок. Мне очень нравится этот район. Мы много гуляем с Варей и её подругой Таней Нефёдовой, и вообще большая часть моей сегодняшней Москвы связана именно с ними.

С Варей мы познакомились примерно два года назад в Instagram*. Сначала просто лайкали и комментировали сторис друг друга, потом она начала заниматься у меня вокалом. Но очень быстро стало понятно, что на уроках мы больше разговариваем, чем распеваемся, — и в какой-то момент это уже была просто дружба. Сейчас Варя — моя лучшая подруга.

Она пианистка, играет с разными артистами и группами, среди них Монеточка** и СБПЧ. Варя и познакомила меня с Таней Нефёдовой, она тоже музыкант.

У нас с подругами уже появилась традиция: когда я приезжаю в Москву, мы идём гулять в Парк Горького. Летом можем устроить пикник, пройтись по набережной, через Крымский мост. В парке всегда что-то происходит, меняются арт-объекты. Из последнего, что меня там впечатлило, — огромный рыжий кот у Голицынского пруда, видели его? Это что-то совершенно прекрасное: лежит себе четырёхметровый кот посреди парка, по нему можно лазать, бегать по хвосту, валяться на лапах. Вот такие неожиданные объекты создают настроение. Это всё одновременно смешно, мило и уютно.

Я люблю ходить с подругами в Новую Третьяковку. Вообще, визуальное искусство для меня очень важно — оно наполняет эмоциями и вдохновляет как музыканта.

Когда-то меня сильно поразили две картины. Одна — работа Николая Касаткина «Осиротели», она находится в Русском музее. На ней два крестьянских мальчика у свежего могильного холмика. И ничего не надо объяснять: сразу понимаешь, что они остались одни и старшему теперь быть за отца младшему. Я помню, как впервые увидела её и просто зависла.

Вторая — картина Исаака Бродского «Опавшие листья» в Третьяковке. Там меня цепляет совсем другое: этот переходный момент в природе, когда всё как будто уже остановилось и замерло, но последние лучи солнца ещё светят. Вроде ничего не происходит — просто листья, свет, пустое пространство, — а впечатление очень сильное.

Когда я впервые увидела эти работы, меня поразило, что можно так сильно воздействовать на человека вообще без слов и без звука — только изображением. Для музыканта это отдельное переживание: вдруг понимаешь, что другой вид искусства способен сделать с тобой то же, что ты сама пытаешься делать с помощью звука инструментов и голоса.

Ещё очень люблю Шагала — особенно те картины, на которых он изображал свою возлюбленную Беллу. Например, «Над городом», где они вдвоём летят над Витебском. Мне нравится, как у Шагала чувство превращается в образ: двое просто отрываются от земли — и всё понятно без объяснений.

А в его «Венчании» хочется долго разглядывать неожиданные детали. В освещённом окне виден накрытый стол без гостей, на дереве сидит скрипач, над женихом и невестой парит красный ангел, а на щеке Беллы — крошечная фигурка ребёнка. Ты сперва видишь просто пару, а потом начинаешь всматриваться — и внутри картины открывается целая маленькая жизнь.

А вот абстракция совсем не моё, хотя её очень много в Новой Третьяковке. Я могу на неё смотреть, но она во мне почти ничего не вызывает. Мне важно, чтобы в картине было за что зацепиться — человек, пространство, какая-то история или деталь. Через это я быстрее начинаю её чувствовать.

В Москве я обожаю ходить по магазинам и искать интересные вещи. Я вообще шопоголик и, как сама говорю, жертва маркетинга. Очень люблю «Цветной»: там много самобытных российских дизайнеров, мне важно их поддерживать.

Например, люблю поп-ап Аси Семёновой — это бренд из Тюмени. Мне нравится, что в их одежде появляются фольклорные мотивы.

Кто-то может сказать: зачем тебе десятки колечек, серёжек, юбок? Но если честно, сам акт покупки доставляет мне много радости. Просто выделить время для себя, пройтись, что-то красивое найти — это тоже способ восстановиться.

Ещё один источник позитивных эмоций для меня — это, конечно, вкусная еда. Очень люблю WU SHU — китайский дамплинг-бар. Вообще, я люблю разную азиатскую еду, но здесь меня в первую очередь цепляет само место: немного шумное, яркое, с гонконгским настроением и при этом очень расслабленное. Для меня в ресторане половина удовольствия — это атмосфера и люди. Здесь очень классные бармены и официанты, они умеют создать ощущение уюта: можно прийти, выдохнуть и довольно быстро почувствовать себя как дома.

Район Аэропорт — очень важное для меня место в Москве. Оно ассоциируется с детством, с первыми поездками с мамой в Москву из Надыма. Тогда было всего два рейса в неделю. Мы часто ехали дальше к родственникам в Воронеж и по дороге останавливались у маминой подруги Галины Михайловны — она была намного её старше и скорее являлась ей кем-то вроде наставницы.

Одно из самых ярких воспоминаний той поры — как мы вместе ходили в «Му-му». Сейчас это обычное московское кафе, а тогда оно казалось огромным, ярким, почти праздничным местом. Меня туда наряжали, мы заказывали очень вкусные блины. Сам приезд в Москву воспринимался как событие.

Я поздний ребёнок: родилась, когда родителям было около 35. Папа работал ведущим инженером на Севере и пользовался большим авторитетом — с ним постоянно советовались начальники. Для меня он всегда был человеком, который знает, что делать. При росте почти два метра он ещё и физически давал ощущение защиты.

Я всегда знала: даже если на родительском собрании учитель мной недоволен, папа разберётся и обязательно будет на моей стороне.

С мамой складывались другие отношения. Именно она определила меня в музыкальную школу по классу аккордеона. Когда я спросила зачем, она ответила так: мы будем ходить в гости к подругам и петь — ты же не сможешь с собой пианино брать. А вот аккордеон — запросто. Класса гитары в нашей музыкальной школе не было. Не могу сказать, что учёба в музыкалке давалась мне легко, я была не в восторге от аккордеона, но мама настаивала, чтобы я довела обучение до конца, иначе не поступлю потом на вокальное отделение училища.

Она сама всегда мечтала петь и заниматься творчеством, но, как мне кажется, не смогла реализовать это по-настоящему. Сейчас мама занимается гитарой, какое-то время пела в хоре, дома постоянно поёт, слушает музыку, смотрит музыкальные телешоу. То есть её всё равно тянет к искусству.

С папой мы, наоборот, были очень разными — и, может быть, поэтому так хорошо сходились. Он безусловно поддерживал меня.

Песня «По камушку» посвящена папе. В самом начале там звучит его голос: «Спой песню, Яночка». Это одна из самых успешных наших песен — более 100 миллионов прослушиваний. И я верю, что её успех связан с папой, — это он старается за меня там, в другом мире.

У папы была непростая судьба. Как-то в молодости он заблудился в лесу и несколько суток не мог найти дорогу обратно; после пережитого стресса у него начался сахарный диабет. Я с детства видела, как он болеет и лечится, поэтому ощущение, что могу его потерять, всегда где-то присутствовало.

Но потом всё как будто наладилось: папа успел увидеть мой музыкальный успех, порадоваться рождению внука, они с мамой купили дом у моря в Новороссийске. А затем он неожиданно умер, около трёх лет назад.

После его смерти очень сильно изменилось моё отношение к музыке. Мы стали писать больше авторского материала, а не только исполнять фольклор и чужие композиции.

Сказать, что тогда для меня мир рухнул, — это ничего не сказать.

Я никогда не была человеком, склонным к депрессии. Если и накатывала грусть, то из этого состояния меня быстро вытаскивала музыка: сочинение, запись, концерты. Последнее — это ещё и обмен со зрителями. Они многое тебе дают, но, конечно, и сами приходят за чем-то, хотят что-то взять. И на сцене я выкладываюсь очень сильно. Иногда после концерта такое ощущение, будто несколько дней даже разговаривать не можешь: стоишь перед людьми совершенно оголённая, открытая, отдаёшь всё, что у тебя внутри, — и потом нужно время, чтобы снова наполниться.

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.