Едва не рву загран

Дождливо, и за зарешеченным окошком видно фрагменты крыш с бочкообразными резервуарами на них, куски стен, углы зданий, сквозь помехи дождя иногда пробиваются людские голоса и звуки мопедных клаксонов, в маленькой комнате на острове, комнате, которая для меня сама по себе сейчас является островом личной свободы, я читаю книгу, объём которой раза в четыре, а то и в семь превышает объём среднего современного романа; чтение большой книги — это, похоже, единственный доступный мне способ отдохнуть от собственной рутины (от дел музыкальных, логистических и редакторских, в которых сам уже стал неким болезненным ядром), за исключением, может быть, просмотра сериала, но всё-таки книга, пусть художественная, тем более настоящий роман, суть подлинный опыт, не только эмпирический, это — жизнь, переложенная на язык, а боязнь объёма и мнимая сложность привыкания к авторским приёмам и стилю необходимы для голого погружения: здесь требуется не только время, но и смелость.

Это просто приём, который я бездумно, хоть и с удовольствием, скопировал у Петера Надаша: тянуть предложение, пока не завершится абзац, в «Книге воспоминаний» предложения могут растягиваться и на несколько страниц.

Добирался на миниатюрном самолёте из Сайгона, ограничения по ручной клади составляли семь кило; перед полётом поставил рюкзак на весы, мы вместе с хрупкой тётенькой с регистратуры смотрели на электронные цифры, и когда её лицо исказилось от сожаления, что нам придётся искать способ уменьшить вес поклажи, я просто на миг показал ей указательный палец и достал книгу — стало 6,9 — улыбка озарила лицо сотрудницы авиалинии, и она распечатала билет: «Камо-он», то есть «Спасибо» по-местному.

Держал книгу, ища указатели в терминале, в пластмассовом контейнере отправлял её на ленту досмотра, носил по залу ожидания, продвигался в очереди и теребил, ласкал, как малыша, стараясь всё же не читать похвалы, вынесенные редакцией на задник (это уже когда сам поимею мнение!), пока к трапу подвозил автобус, а в уютном салоне самолёта положил её рядом с собой на место у окна, куда так никто и не сел, авиабилет же, разделённый по линии надрыва, стал двумя закладками: та, что поменьше, основная и продвигающаяся — место «сейчас», та, что побольше, — маяк, дожидающийся как награда у конца главы.

Если бы это была книга с отдельным разделом для сносок, я бы не растерялся и заложил туда вчерашний билетик с парома, на котором прибыл из другого полусна. А потом самолёт взлетел, и с тех пор я не выходил в сеть Интернет, не прикасался ни к телефону, ни к планшету, а этот маленький гестхаус нашёл по карте, которую накануне зарисовал в своём блокнотике: если встать спиной к центральному магазину — налево, за перекрёсток, через улицу от автобусной станции, пройти, и через квартал направо, и потом ещё раз свернуть налево, и вот посередине океана собственной жизни тебя ждёт другое погружение — в сложную историю «Книги воспоминаний», якобы целиком фиктивного «любознательного венгра» с его любовным треугольником в Восточном Берлине, перемежающимся ироничным (отчего не менее трагическим) романом-самовоспитанием времён смерти Сталина.

Есть книги, которые хорошо читать голым, главное при этом не забывать о пацанском кодексе: не дотрагиваться случайно до некоторых своих телесных участков, если это не ваш бумажный экземпляр, — чтобы не «зашкварить». Вот бы прожить так десять лет, маскируя сокровенное под выдумку, оформленную как сокровенное выдуманного персонажа.

Вдруг замер, выйдя из уборной, и не узнаю ни себя, ни эту комнату, отчего любуюсь из угла ей и тем, насколько всего мало и как оно аккуратно разложено на столе и подоконнике, под смешанным светом с улицы и от лампы, дополняемо вертолётным звуком вращающегося со стены вентилятора, свежестью влаги, едва доносящейся до ноздрей, минуя приоткрытую ставню, ощущением исправно работающей мочеполовой системы, полуденной памяти о вкуснейшем и даже не остывшем тофу с рынка и о большом болгарском перце, что на ходу кусал, как кусают яблоко, пока шёл под крапинкой дождевых капель к пляжу, думая: «Да не ешь ты, дойди сперва до берега», — и сразу же: «А ведь так вкуснее, съесть его на ходу, как в детстве, когда не терпелось и не мог дотащить ещё тёплый хлеб до дома...»

Наручные часы Casio, лежащие на краю кровати, показывают время 15:28. Какой-то третий, что ли, день цифрового детокса, а я уже на 592-й странице. Осталось всего полторы сотни, выходит. Может, чуть-чуть больше. Что же будет дальше с моим отпуском? Простите за спойлер, дальше придёт другой персонаж и своим комментарием напомнит нам, что абзац может состоять из нескольких предложений. «Я нормальный», — скажет нам этот красивый зануда.

***

Дочитал, и удавалось пустить слезу, и шёл плаксиво до магазина, с замиранием души ступая по девственному острову, как будто заново рождаясь и выползая на свет из тьмы тяжёлого прошлого. Молочный дождь то усиливался, то замирал и вот исчез. Хозяйка отельчика сидела с подругой на веранде, на моё возвращение она улыбнулась и протянула пару долек помело, чему обрадовался, как ребёнок, ни разу не евший фруктов. Осталось только послесловие, написанное одной из корректоров. Растерянно выхватил: «...Ирония, присущая Манну и начисто отсутствующая у Надаша...» А мы с ней одну книгу читали? Мне, правда, не приходилось опечатки исправлять, потому, может, и разглядел... Вспоминается Александр Горбачёв* (наверняка сейчас иноагент; для моей же музыки — первый медиаглаз, приметивший её почти двадцать лет назад), который, к нашему с братом Костей недоумению, не считывал интонации группы «макулатура» и даже изобрёл специальное выражение: «звериная серьёзность». В общей сложности не меньше часа прыгал с этой статьи к своим подворотам страниц на излюбленных местах (прости, о хозяин книги, которую надо вернуть!), и даже на анонсы других книг от издательства на последних страницах, и потом на блербы, особенно забавный и безапелляционный от Сьюзен Сонтаг**; а потом и до самой последней страницы из 778 добрался, жадно изучая каждую букву, решительно всё, что на ней было написано. Издатели, за что им безмерное спасибо, поместили едва заметным шрифтом маленькую шутейку в конце:

Дождь усилился, когда я шёл по каменному ограждению, поэтому спрыгнул на пляж и побежал по песку и зелёным кувшинкам под козырёк шляпки с ленточкой (всё из алюминия), которую на снимках, особенно ночных, легко можно было бы принять за летающую тарелку. Встал на бетонный куб, из которого торчала труба, обхватил её, надел капюшон и так двигался в укрытии, зависимо от порывов ветра, сдвигаясь от ливня. Над пенящейся водой многотысячные дождевые струйки туманились между причалом и горой, чернильного цвета тучи подмешивались в морскую голубизну, и от красоты мне захотелось смеяться и раздеться донага. Под этой шляпкой диаметром метра два с половиной, если вытянуть руки вверх по трубе, где уже была несуществующая голова кокетки, можно было нащупать незатейливые крюки, торчащие в четыре стороны света. Повесил на крюк шорты, трусы, футболку, а сверху капюшоном толстовку и её рукавами обвил штатив, чтобы мои шмотки не унесло.

Танцуя и смеясь, не особо оглядываясь по сторонам — да кто увидит в такую погоду? — побежал догонять только начинающийся отлив. Ни одно купание не походит на другое. Последние дни умышленно, плывя на спине, позволяю воде наполнять мои ноздри, чтобы потом выплюнуть её ртом, так хочу предупредить обострение гайморита. Капли с неба падают на лицо, я вижу их все и каждую в отдельности, я благодарю небо. Потом поворачиваюсь вниз ногами, отталкиваясь ладонями от границы, и вытягиваюсь, пытаюсь достать дна, до которого метра четыре, что не так легко в солёной воде. Я вижу её прозрачность, вижу, как дождь барабанит теперь уже по потолку капсулы, спускаюсь и продуваю ноздри, и делаю пару шагов по песку, и оказываюсь в тех днях двенадцатилетней давности.

Мне досталась одна из главных ролей в кино, где режиссёр и оператор планировали наснимать красоты под водой. Нас с актрисой, двадцатилетней дебютанткой Ириной, продюсеры отправили на обучение. Большой бассейн находился на станции «Университет», а я тогда жил на «Академической» и добирался туда на наземном транспорте, что считал большой удачей: недавно уволившись из офиса, мог больше не спускаться в метро. Мы встречались с Ириной у края бассейна, обычно приходя чуть раньше. Две дорожки были наши. На мне были плавки в цветочек, похищенные в модном магазине Topshop / Topman, лучшие плавки в жизни. На Ирине был, кажется, оранжевый купальник, но я старался не смотреть ей ниже подбородка. Рекордные четырнадцать месяцев трезвости, и я был напряжён, а бесы в любой момент готовы были вырваться из темницы души. Ирина улыбалась и косила глаза к переносице: «Ты чё, Петя?» (Так звали моего персонажа.) Приходил некто Александр, выдавал нам очки и сперва учил плавать, а потом погружаться. В этом деле, оказалось, существуют внятные правила: продувать пазухи раз метра в полтора и группировать вес, направляя его в ноги. Всплывать резко тоже нельзя было. Сначала только при помощи каната, но в какой-то момент мы с Ириной научились спускаться без опоры и ходить по дну на глубине шесть метров от поверхности. Мы могли на несколько минут задерживать дыхание, не паникуя. Я ехал домой в троллейбусе, лето заканчивалось, и я не верил в то, что это — моя жизнь, что это происходит со мной. Один из лучших тридцатилетних, если не последний, режиссёр в стране оказался меломаном и пососался с какой-то девчонкой под мою песню. А теперь у нас полная творческая свобода, и все реплики, сочиняемые мной на ходу, попадают в сценарий. Я буду месяц в Шлиссельбурге кривляться перед кинокамерой «Алекса», изображая (?) сумасшедшего, за что мне будут платить в три раза больше, чем на скучнейшей редакторской работе.

Забегая вперёд, скажу, что наши упражнения не пригодились. Действительно были сцены в небольшом затоне на Ладожском озере, но без погружения. Режиссёр был в невероятном запое, за ночную смену успевал напиться дважды. Мы с Ириной старались не стучать зубами, произнося реплики, а из воды тела выталкивали зачем-то надетые на нас снизу гидрокостюмы. Вокруг какая-то суета, куча людей, лодок и приборов. Без хозяина все мы не знали, что делать. Половина пьяна, другая половина валится с ног от усталости. Было уже холодно, конец сентября, и сколько я ни отказывался, в какой-то момент врач (точно ли это был врач?) сказал, что пить коньяк перед очередным заныром просто необходимо. Алкоголь попал в меня, небольшая доза, после съёмок ещё, и опять годы борьбы. В ту бесконечную смену герой как раз сходил с ума, а постановщик трюков не приехал, и кадр с дракой (я бил женщину в кадре) ставил второй режиссёр. Рому, режиссёра-постановщика, не смогли разбудить. Я случайно ударил будущую великую артистку в тесной каюте, она отскочила затылком о стену, засмеялась, встала, ей припудрили подпухшую щёку. На мои бесконечные извинения она просто махнула рукой. Наши тела онемели. Спасибо, Ирина. Пока ты — единственная женщина, удостоившаяся такого равноправия. Не считая двух пощёчин: родной сестре и жене.

Через несколько дней я снова дойду до 14 месяцев трезвости. Об этом думаю, стоя на дне морском. Вспоминаю свой последний урок в московском бассейне, уже индивидуальный. Репетиция странной сцены, написанной совместно с режиссёром Ромой на радостях, когда мы узнали, что оба фанатеем от одной и той же музыкальной группы Drive Like Jehu. Мы писали её у него в маленькой однокомнатной квартирке на «Киевской», его первый фильм — инди-хит — позволил ему купить квартиру. О времена! Вернее, я писал, пока Рома дрыгался с вискарём под гитарные запилы и завывания. Ирина сидела на диване, ноги перекинула через боковой бортик и красиво вытянула пальчики без носков. Я понял, что она уже влюбилась, хоть ещё и не отдалась этому пьянчуге. Сцена в итоге никуда не вошла, он о ней не смог вспомнить на площадке, да и никто не знал, как такое снять. Тренеру Александру выдали маленькую камеру в подводном чехле. Рома уехал в Ленобласть «на скаут», его не было в тот важный день.

На дне бассейна стоит столик с шахматной доской.

Никакого столика нет, какой-то невнятный куб; доски нет, я должен её сам себе вообразить.

Должен как бы присесть над доской под водой.
А он хоть знает, как включается эта «гоупро»?

Теперь передвинуть невидимую фигурку.

Следить за своим лицом, чтобы не расплывалось.

Держать мимику.

Ждать, пока мой оппонент сделает ход.

Взяться за слона, посмотреть через стол, один пузырёк воздуха через ноздрю: а с кем же я играю? Это мой труп напротив, он особо не парится, исход ему известен. Труп равнодушно смотрит в кадр, привязанный к металлическому стулу, вбетонированному в дно. Я кричу, пуская пузыри, фигуры медленно катятся по доске и расплываются. Чуть подгибаю ноги, отталкиваюсь от дна, но не могу разогнуться, будто упираясь руками в препон, как мим. Дыхания нет.

Кондиционер не включался, несколько раз я вставал и в темноте пытался настроить вентилятор. Чтобы не дул на постель постоянно, но охлаждал в режиме вращения, заодно разгоняя сквозняк по комнате. Либо было слишком, либо недостаточно. Даже ночами жара под тридцать, успевал вспотеть за интервал вращения, а потом вихрь обрушивался, не давая нервной системе погрузиться в вожделенный сон. Зато в такую жару даже комары куда-то прячутся. Персик, мой ночник, уже погас, значит, прошло больше чем полчаса. Я включил его ещё раз, хлопнув по книжной полке, на которой он сидел. Ещё хлопок — переход на менее яркий режим. Иногда ждал предательства от персика, в тревоге недосыпа казалось, что он больше бы хотел остаться с женой. Но стоило посмотреть на него несколько секунд — переставал так считать. Несколько месяцев он со мной во всех поездках, никаких намёков на дешёвый хоррор. Я лежал и благодарил прошедший день, свою жизнь, но в каждом новом спасибо появлялся слой лицемерия. Тогда я встал, сделал круг по комнате и в уборную и сел за планшет поработать. Включал музыку, рисовал на экране, даже не этюды, а полуобразы, которые проектор будет транслировать с видеорядом во время грядущих концертов большого тура. Неуклюжая мазня. Процесс рисования в программе «Прокриэйт» можно сохранять в таймлапсы. Потом я открывал монтажную программу и подставлял эти таймлапсы к документальным видео из собственной жизни и ускоренным кинофильмам. Будто ребёнок-даун иллюстрирует стихотворение: ночами ко мне приходит мой мёртвый друг, говорит — скорее, мы тебя давно ждём, у нас чертовски не хватает хороших людей. Схематичный человек, открытые окна, головы с рогами у кровати; запись полёта с экрана, вмонтированного в сиденье: летящий в ночном небе самолёт и мигающая лампочка, которая на мгновение даёт рассмотреть его крылья и искажённое сверхширокоугольным объективом тело. А потом вдруг фильм Сокурова о страданиях сына по матери, ускоренных в двадцать раз. Это было недостаточно скучно, вместо того, чтобы вырубиться, я заплясал, я стал пить кипяток без чая, чтобы ещё не взбодриться, я вставал посреди комнаты и делал селфи, скрывая собственными же ляжками половой член, будто его нет вовсе. Я отжимался и занимался йогой. Потом я бил себя по лицу. «Ну как тебе такое? Не любишь спать ночами?» В одном отзыве на мою книгу парень написал про мою внешность: скулы заострились, отбитые гопниками на сибирском морозе. Один гопник старался и старался больше всех. Сколько себя помню, в моменты бессонниц, уже сложенные в года, бил и бью себя. Сколько ни зарекался, но когда страх больше никогда не уснуть застилает все горизонты, случается вспышка и удар.

***

На рассвете всегда становится легче. Ранние старички спускались на небольшой пляж, толпились у одинокой душевой палки, разветвлённой на четыре персоны, мылись и мыли детей, шевелились в утренней гимнастике, выжимали купальные шапочки. Тревога ушла, сел в такси. Достал фотоаппарат, чтобы заснять проезд вдоль прогулочной набережной. Водитель, заметив жест в зеркало заднего вида, тут же начал что-то подсказывать на вьетнамском, тыкать пальцем за окно. Я выключил камеру и прикинулся спящим, как-то полулёг на заднее сиденье. До Сайгона было около двух часов езды. Это уже до центра города, точки, где находилось консульство. Иногда я открывал глаза и поглядывал на линию в приложении «Граб», мы ехали даже быстрее. Скоро я оказался в очереди, среди людей, толпящихся вдоль глухой стены. Мы медленно продвигались к металлической двери, у которой стояли два вьетнамца в кепах и с рациями и в бежевых рубашках с нашивками в виде американских флагов. Вышла серьёзная дамочка в брюках и почему-то нелепой конической шляпке, чтобы причесать очередь, проверить наши документы. Мне, как оказалось, не хватало одной бумажки. «Шедл, лист. Леттер», — женщина будто произносила все слова, которые знала на английском. Я открыл консульское письмо на телефоне, где стояла дата и время моего собеседования. Пот с меня тёк на экран. «Принт, принт!» — она тыкала пальцем в непонятном направлении. Рядом гудела дорога, возвышались небоскрёбы, поток мопедов и автомобилей, вонь и азиатский галдёж. Отвык от такого за дни на хуторе на краю мира. Меня и ещё одну даму из очереди не пустили. Оставалось минут двадцать пять. Время шло медленно, но в одну сторону, к неизбежному фиаско. Каждый раз будет новый подвох, это невозможно. Один я никогда не добираюсь до выхода из таких лабиринтов. Выхожу как вошёл или пересаживаюсь за новый стол. «Я сдаюсь, пиндосы меня не пускают!» — записал я кружочек в телеграме товарищу, ожидавшему в Лос-Анджелесе. Но всё же пошёл за дамой, — наверное, она поняла, где ближайший копицентр. Момент, когда приборы перестают слушаться, фейс-айди не распознаёт лицо, гугл-карта перекидывает на другую точку. Паническая атака. Я потерял все ориентиры, я шёл не за той дамой, я забыл, где я. Но обнаружил себя в зале. Машины гудели, машины печатали. Хотел удалить кружочек другу, но он уже ответил нечто — ты справишься. А может быть — ну ничего, мы хотя бы попробовали. Сомнений не было, здесь мне всё распечатают, осталось только сделать скрин письма, поправить картинку, обрезав лишнее, переслать на имейл или в мессенджер Zalo, это всё написано для тупых по-английски большими буквами — вот здесь у кассы. Оплатить там. Отправить сюда. Забрать здесь. Но я упал на пластиковый стул и не мог двинуться. «Робость — сестра гордыни, робость — сестра гордыни». Даже когда я описываю такие моменты, руки начинают трястись. Между этими предложениями панические пробелы. Я вспомнил, как начал пить из-за робости. Девушки, продавцы, билетёры, уличные хулиганы, администраторы, учителя, родственники — со всеми иногда приходилось разговаривать. Даже друзья, когда ты делишься с ними опытом. Всё превращалось в бесконечный экзамен, но общего языка почти не существовало. «Боже, убей меня! Покарай меня, но не гневись». Подошёл сторож и протянул свою руку. «Принт?» Он кивнул.

***

Пешком — около пятнадцати минут, на граб-мопеде — всего четыре. Я могу успеть. «Не всё потеряно, папа Стиль!» — записал я кружочек, в котором на заднем сиденье в зелёном шлеме потрясаю бумажкой. Распечатали они огромными буквами во весь лист А4 то, что уместилось бы и на четвертинке. «Слава Кришне», — ответил мне товарищ. А у них так какое вообще время суток? Я встаю в очередь, продвигаюсь, женщина не узнаёт меня, но одобряет все бумажки. Уважительно кивает, я даже взял много не самых очевидных, не самых обязательных. Солидная папка. Мы практически обнимаемся в бюрократическом вожделении. Я чувствую её истому, очередная душа поджаривается на адском огне, скворчит, у неё текут слюнки. Вот я и добрался до того парня, вьета с предательским шевроном, маленького демона у электронных ворот ада. Лазейка, вы знали, что в Сайгоне всем русским дают американскую визу? Нужно только добраться до собеседования. Дьяволёнок заглядывает в рюкзак, доброжелательно показывает на дощечку с инфографикой. Перечёркнутые предметы, среди них фотокамера. Я достаю фотик из рюкзака и кладу на газон рядом с ним. «Ноу-ноу-ноу», — говорит привратник. Я вынимаю аккумулятор, протягиваю ему. Рядом стоит чел с автоматом, поводит дулом в мою сторону. Первый указывает на гостиницу через дорогу и говорит: «Гоу, плиз. Аск он ресепшн, пут зэр йо бэг». Мы смотрим друг другу в глаза. Мне плохо даются иностранные языки, какие бы ни учил: английский, французский, но особенно вьетнамский. Может быть, испанский чуть полегче идёт, но какая уже разница? Я его тоже забросил. Зато я знаю главное матерное слово: «Con cặc!» Его глаза округляются. Я повторяю ещё раз и ещё раз. «Ойзо-йо-ой»*** — произносится в очереди, но никто не смеётся. Автомат уже направлен мне в лицо. Please go fuck yourself в этой самой гостинице. Я раскрываю папку и, на потеху привилегированным вьетнамским пенсионерам, которые немного уже заждались жариться у стены, начинаю рвать бумажки: ксерокопии паспортов, свою анкету на полторы тысячи вопросов, квитанции об оплате собеседования, выписки с банковских счетов и от налоговой, оригиналы и переводы на английский, несколько коротких сочинений на тему голливудского кинематографа семидесятых, американской литературы XX века, а ещё вклада Билла Клинтона в гринго-вьетское сотрудничество (чего, [блин], это ты при Трампе такое пишешь?!), свою родословную, медицинские показатели, перечень институтов и мест работы... Едва не рву загран. У меня и внутренний паспорт с собой, и водительское удостоверение. Еле сдерживаюсь. Делаю поклон и разворачиваюсь, оставив им эту кучку мусора, несколько мгновений кажется, что сейчас раздастся выстрел и обрушится финальная заставка. Но нет, просто перехожу дорогу, выставив руку, стоп-стоп-стоп, прерывая мопедный поток, иду до ближайшего магазинчика, а рюкзак, даже незастёгнутый, покачивается на плече. Нулёвка, тофу с чили-соусом. Спасибо. Обычно я не ем до одиннадцати, но сегодня позавтракаю пораньше. Как же хорошо. Кое-кто мечтала попасть в США. Как же хотел прислать ей открытку на день рождения, что сижу под буквами «Голливуд», она бы сначала разозлилась, а потом бы решила, что никогда не сможет меня разлюбить. Она бы вернулась, она бы отозвала заявление на развод. Плевать, сделаю такую картинку в фотошопе. До парома ещё пара часов. Я решил, что нужно поменять вектор. Пойду в ТЦ, куплю новую одежду, стану новым человеком, пусть ничего не останется от того пусси-мена, ни одной шмотки, в какой она меня видела. Я сидел на бордюре, приложив две холодные банки к лицу, и ледяной конденсат стекал по подбородку, как слёзы радости и освобождения.

* Признан в РФ иностранным агентом.

** «Величайший роман современности и одна из самых великих книг XX века» (Прим. автора)

*** Что-то вроде «О, небеса», и когда интонация ироничная, принято похихикать вместе с тем, кто сказал реплику (Прим. автора).

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.