Башня, Собака, ДИСК

Пройти по Таврическому всегда приятно — и зимой, и летом, про осень и говорить нечего, а уж весной-то... Что-то есть в этих тропинках пьянящее, загадочное — будто бы кто-то засмеётся, выглянув из-за куста, или мелькнёт вдруг венецианская маска, или зазвучит откуда-то клавесин.

«Где слог найду, чтоб описать прогулку» — одна из самых известных строчек поэта Кузмина, и прогулка эта — как раз таки по Таврическому. Место встреч, знакомств, коротких интрижек и лукавых переглядок. Гулять по Таврическому среди прочих любил художник Сомов — не эти ли деревья и тропинки изображены на его замечательных картинах, где Арлекины, Коломбины, парички и ухмылочки — восемнадцатый век, постоянная игра, вычурная театральность.

Через дорогу от сада, на пересечении Тверской и Таврической, стоит дом с высокой башней под зелёным металлическим куполом — найти и узнать легко. Это та самая «Башня» Вячеслава Иванова — одна из главных локаций Серебряного века. В августе 1905-го поэт-символист Иванов вместе со своей женой Лидией Зиновьевой-Аннибал въехали в удивительную квартиру с закруглёнными стенами, овальными окнами, тайными комнатами и собственным выходом на крышу. Вскоре к Иванову пришли гости — была среда — Иванов решил забрать среды себе, и каждую неделю в этот день на «Башне» собирались поэты, писатели, философы, художники, музыканты. Богема, в общем. Обсуждали Эрос и Танатос, Христа и Диониса, лежали на полу, размышляя над вопросом пола, пророчили, пили, смеялись, выступали с докладами и, конечно, читали стихи. Почти сразу за «Башней» была установлена слежка: уж не затевают ли там чего?

История «Башни» коротка, но чрезвычайно насыщенна и запутанна. За несколько лет здесь успели побывать практически все, кого можно отнести к Серебряному веку, начнёшь перечислять фамилии и устанешь. Сегодня же под куполом ни музея, ни выставки — говорят, пространство принадлежит какому-то осуждённому навсегда бандиту. Что ж... Но можно постоять рядом, помолчать, представить, мысленно переместиться, поздороваться и дальше пойти.

А вот сюда как раз зайти можно — спуститься в подвал, пройти в дальнюю, единственную «историческую», комнату, встать под кирпичными сводами и вспомнить ахматовское «Все мы бражники здесь, блудницы, / Как невесело вместе нам». Ведь именно здесь было задумано это стихотворение.

Кабаре «Бродячая собака» открылось в новогоднюю ночь между 1911-м и 1912-м: расписанные цветами и птицами стены, огромный камин, буфет, эстрада, теснота, сигаретный дым. Бесплатный вход для богемы, желающие же причаститься «фармацевты» (как иронично называли людей обыкновенных) должны были платить и, более того, предоставлять письменные рекомендации. И ведь платили, и искали рекомендации, и приходили — увидеть Ахматову, услышать Гумилёва, постоять рядом с Городецким, повздыхать под завывания Северянина.

С чем бы таким сравнить? Кто только и где только не пытался устроить что-то вроде «Собаки» — ничего нигде ни у кого не получалось. Видимо, только там, в предвоенном пересыщенном Петербурге, были для этого и время, и место. У входа лежала обтянутая кожей «Свиная книга», в которой любой мог написать всё что хочет: строчку, пожелание, секрет, рецепт от похмелья. Книга эта — священный артефакт, — к сожалению, была утрачена: пошла на розжиг или пылится под деревянным полом какой-нибудь старой петербургской квартиры. Может быть, когда-нибудь и найдут?

Если «Башня» Иванова — гнездо символистов с таинственным сиянием и мистической тяжестью, то «Бродячая собака» — лоск акмеистов, ахматовский профиль, узкие юбки, блеск славы. Впрочем, славу вскоре стали перехватывать футуристы. С «собачьей» эстрады читал полупрозрачный Хлебников, басил одноглазый художник Бурлюк, сверкал чёрными глазами Маяковский. Он же сделал финальное эпате, после которого «Собаку» закрыли: в 1915 году взобрался на сцену и зачитал знаменитое «Вам!». Формальным поводом к закрытию послужило нарушение сухого закона.

Зайти в подвал стоит: там, под низким кирпичным сводом, вдруг возьмёшь да и почувствуешь с некоторым даже волнением — стены помнят.

В Павловске и Царском действительно гуляли много — летом Петербург пустел. Анна Ахматова (ещё, правда, Горенко) едет в царскосельский дом Гумилёвых и встречает в пригородном поезде звёзд — режиссёра Мейерхольда и скандального поэта Кузмина. Ахматова старается не смотреть в их сторону, чтобы не показать излишнего интереса. В этот же вечер все знакомятся. Гумилёвский дом постепенно наполняется африканскими редкостями, в клетке сидит какаду, под ногами вертится мопс. В 1911-м Гумилёв и Городецкий в противовес символистам открывают своё направление в поэзии, называют себя акмеистами, организуют первый «Цех поэтов», и царскосельский дом — одно из главных мест встречи «цеховиков». Ахматова и Мандельштам бесконечно смеются, Гумилёв и Городецкий предельно серьёзны. Рассыпается шутками актриса Олечка Глебова-Судейкина вся в рюшах и бантиках, но вдруг говорит серьёзно: «Я — символ своего времени».

А потом — гулять, свысока смотреть на окружающих и упражняться в остроумии.

А доехать по железной дороге до конечной — окажешься в Павловске. На вокзале (ныне разрушенном) — музыка. Цветут розы, и розовый ветер треплет кудельки — пойдёмте, друзья, бродить тропинками, лежать в траве, томиться и говорить глупости. Лето, лето — подальше из каменного Петербурга. Шабли во льду, поджаренные булки, и будто бы ничего никогда не кончится.

Первая неудачная попытка повторить «Бродячую собаку». Открывать кабаре в разгар первой в истории мировой войны — идея, конечно, странная, но ведь надо же и отвлекаться. Новый подвал нашёлся в доме Адамини.

Отделка — дорогая и вычурная (венецианский зал, чёрный с золотом, бархатные скамейки, деревянные статуи, парча), необходимость отбить затраты заставляет бессовестно задрать цены (за вход в святая святых «фармацевт» мог отдать сумму, равную месячной аренде подвала).

Компания практически та же, что в «Собаке», но всё-таки всё не то: ушла «собачья» простота, пропала лёгкость, стало слишком вычурно, слишком специально, да и просто-напросто дорого. Настроения для беззаботного веселья больше нет: идёт война, многие на фронте, ничего не заканчивается, будущее неопределённо.

Первая революция, вторая. Подвал постепенно пустеет, покрытые фресками стены плесневеют, холодно.

Настоящая жизнь в подвале будто бы так и не зажглась. Привала комедианты не нашли. Были, конечно, и редкие вспышки: спектакли Мейерхольда и Евреинова, чтение Любовью Менделеевой блоковской поэмы «Двенадцать» да и стандартные для подобных заведений творческие вечера. Но пёстрые афиши вышли из моды, радости не было, деньги кончились, всё.

От «Привала» сейчас не осталось ничего — подходишь к зданию, ищешь: на что взглянуть, за что зацепиться, где исторический шлейф? Нету шлейфа — оторвался. Вздохнуть, да и только.

Расшифровывается просто — «Дом искусств». Бывший особняк Елисеевых на Мойке вдруг стал домом для поэтов и писателей, которые (в условиях революции и гражданской войны) в этом доме остро нуждались. Инициатива собрать всех в одном месте принадлежала Горькому и Чуковскому — большим событием в голодном 1919-м стал факт, что на открытии ДИСКа гостям давали конфеты.

Расселили нищую богему по купеческим комнатам: лепнина, мрамор, кое-какие остатки мебели. Даже елисеевский лакей Ефим остался: удивлялся этим неизвестно чем занимающимся, безумным, отчаянным. Столовая ДИСКа стала новым местом встреч, Мандельштам тратил всё заработанное на пирожные, Гумилёв играл в жмурки со студентами, по подвалу бродил, завывая стихи-импровизации, сумасшедший поэт Пяст, все писали стихи: по вдохновению и по формулам, на темы отвлечённые или злободневные. В холодном, опустевшем Петербурге продолжалась напряжённая работа.

Многие сравнивают ДИСК с кораблём, точнее — с ковчегом. «Фармацевты» ходили сюда уже бесплатно — слушать лекции. Богема была уже оборвана, но в целом — спасена. Печи топились ненужными банковскими архивами (разорённый банк через стенку), в ванную выстраивались очереди — огромная коммуналка, наполненная талантами, гениями и просто подающими надежды. Вынужденные существовать совместно, литераторы учились друг у друга, друг другом вдохновлялись, друг другу завидовали, друг о друге сплетничали. Однажды ДИСК посетил даже Герберт Уэллс — англичанину хотели показать, как дружно и весело живёт коммуна советских писателей. Что ж, Уэллс поверил в представленную ему фантастику. Сразу после его ухода литераторы, конечно же, поссорились.

Здесь, на «ковчеге», наблюдали и трагичный финал Серебряного века: смерть Блока, гибель Гумилёва — август 1921 года. Вскоре и сам корабль перестал существовать.

Как это ни странно, эпоха ДИСКа в мифологему Серебряного века почему-то не вошла. Редкие петербуржцы знают, что вот это розовое здание на Мойке — бывшее пристанище поэтов, «сумасшедший корабль», последняя крепость. Очень хочется зайти внутрь, но это невозможно. Остаётся ходить вокруг, заглядывать в окна и пытаться угадать, кто же в них смотрелся сто лет назад.

Хотите сделать материал для «Номера»? Пожалуйста, заполните анкету — если нам подойдёт ваша тема, мы свяжемся с вами в течение нескольких рабочих дней.